Шрифт:
— Джим, — сказал он, — ты что здесь делаешь?
— Ничего, сэр.
— Не виляй. Говори.
— Я… мы только хотели кое-что передать мистеру Рэдли.
— Что передать?
— Письмо.
— Покажи.
Джим протянул ему грязный клочок бумаги. Аттикус с трудом стал разбирать написанное.
— Зачем вам, чтобы мистер Рэдли вышел из дому?
— Мы думали, ему с нами будет весело… — начал Дилл, но Аттикус только взглянул на него, и он прикусил язык.
— Сын, — сказал Аттикус Джиму, — слушай, что я тебе скажу, повторять я не намерен: перестань мучить этого человека. И вы оба тоже.
Как живёт мистер Рэдли — его дело, сказал Аттикус. Захочет он выйти на улицу — выйдет. Хочет сидеть дома — имеет на это право, и нечего всяким надоедам (а это ещё очень мягкое название для таких, как мы) совать нос в его дела. Кому из нас понравится, если вечером перед сном Аттикус без стука вломится к нам в комнату? А ведь, в сущности, так мы поступаем с мистером Рэдли. Нам кажется, что мистер Рэдли ведёт себя странно, а ему самому это вовсе не кажется странным. Далее, не приходило ли нам в голову, что, когда хочешь что-нибудь сказать человеку, вежливее постучать в парадную дверь, а не лезть в окно? И последнее: пока нас не пригласят в дом Рэдли, мы будем держаться от него подальше и не будем играть в дурацкую игру, за которой Аттикус однажды нас застал, и поднимать на смех кого бы то ни было на нашей улице и вообще в нашем городе…
— Вовсе мы его не поднимали на смех, — сказал Джим. — Мы просто…
— Ах, значит, этим вы и занимались?
— Чем? Поднимали на смех?
— Нет, — сказал Аттикус. — Просто разыгрывали историю его жизни на глазах у всех соседей.
Джим, кажется, даже возмутился.
— Не говорил я, что мы разыгрываем его жизнь! Не говорил!
Аттикус коротко усмехнулся:
— Вот сейчас и сказал. И чтоб больше вы все трое этими глупостями не занимались.
Джим посмотрел на отца, разинув рот.
— Ты ведь, кажется, хочешь быть юристом? — Аттикус как-то подозрительно поджал губы, словно они у него расплывались.
Джим решил, что выкручиваться бесполезно, и промолчал. Аттикус ушёл в дом за какими-то бумагами, которые он с утра забыл захватить с собой, и тогда только Джим сообразил, что попался на старую-престарую юридическую уловку. Он стоял на почтительном расстоянии от крыльца и дожидался, чтобы Аттикус вышел из дому и опять направился в город. И когда Аттикус отошёл так далеко, что уже не мог услышать, Джим заорал ему вслед:
— Хотел быть юристом, а теперь ещё подумаю!
6
— Хорошо, — сказал Аттикус, когда Джим спросил, можно ли нам посидеть с Диллом у пруда мисс Рейчел, ведь завтра Дилл уезжает. — Попрощайся с ним за меня, на будущий год летом мы его ждём.
Мы перепрыгнули через низенькую ограду между нашей подъездной дорожкой и двором мисс Рейчел. Джим крикнул перепелом, из темноты отозвался Дилл.
— До чего тихо, ни ветерка, — сказал Джим. — Глядите.
Он показал на восток. За садом мисс Моди вставала большущая луна.
— Даже вроде от неё жарко, — сказал Джим.
— Что на ней сегодня, крест? — спросил Дилл, не поднимая головы. Он мастерил из бечёвки и обрывка газеты папиросу.
— Нет, просто женщина. Не зажигай эту штуку, Дилл, будет вонь на весь город.
Когда в Мейкомбе смотришь на луну, видно, что там женщина. Она сидит перед зеркалом и расчёсывает волосы.
— Без тебя нам будет скучно, — сказала я Диллу. — Может, пойдём караулить мистера Эйвери?
Мистер Эйвери снимал комнату напротив миссис Генри Лафайет Дюбоз. По воскресеньям он с блюдом в руках собирал в церкви пожертвования; кроме этого, он каждый вечер до девяти часов сидел на крыльце и чихал. Однажды вечером нам посчастливилось увидать одно представление — наверно, оно было единственное, сколько мы потом ни караулили, оно не повторилось. Мы спускались с крыльца мисс Рейчел, как вдруг Дилл остановил нас:
— Ух, поглядите!
И показал через улицу. Сперва мы только и увидали заросшую глицинией веранду, а потом оказалось — из листвы бьёт струя, описывает дугу и, наверно, за добрых десять футов оттуда падает на землю, в круг жёлтого света от уличного фонаря. Джим сказал — мистер Эйвери не попадает в яблочко, Дилл сказал — он, наверно, выпивает по бочке в день, они заспорили, кто попадёт дальше и ловчее, а я в этом состязании не участвовала, потому что не отличалась талантами в этой области, и опять почувствовала себя отверженной.
Дилл потянулся, зевнул и сказал что-то чересчур небрежно:
— Придумал. Пошли гулять.
Так я ему и поверила! В Мейкомбе никто не ходит гулять просто так, без цели.
— А куда, Дилл?
Дилл мотнул головой в южном направлении.
— Ладно, — сказал Джим.
Я запротестовала было, но он сказал самым сладким голоском:
— А ты с нами не ходи, ангелочек, тебя никто не просит.
— И тебя не просят. Забыл, как…
Но Джим не любил вспоминать прежние неудачи: из всего, что сказал тогда Аттикус, он, видно, только и усвоил, как ловко юристы умеют докапываться до сути.