Оставь ты, Нат, свои разъяснения!

…весь месяц после того, а на второй день встанет в квадрат с Венерою. При упоминании о Венере Нат залился краскою, а после продолжал: в настоящее время, хозяин, Звезды строительству не благоприятствуют, Лондон же стонет под тяжким бременем, силится превозмочь трудности, коим покуда не видно облегченья. Надо бы отнести это госпоже Бест, у ней прострел, все на поясницу жалуется…

Нат, Нат, ты погляди, нету ли каких предсказаний касательно до дурных замыслов и протчих подлых задумок.

Он вперился в страницы, а после остановился: да, говорит, вот тут, в Звездном Вестнике, сказано, что некие Духи орудуют, и дома может встретиться опасность. Тут он опять склонил голову: гляньте–ка, тут в Бедном Робине,[66] в Vox Stellarum[67] и стихи есть, исполненные значенья. Встает с эдаким серьезным видом и начинает декламировать, страницу перед собою держа:

Я видел колокольню на четырех столпах

Я видел слезы падших, что обратились в прах

Я видел камень, что полыхал в огне

Я видел всход, вознесшийся к Луне

Я видел Солнце, в полночь лишь красней,

Я видел человека, что видел ужас сей.

Каков тут ответ, хозяин? Мне не разгадать.

Ответа нет, ибо у стихов нет конца.

После я заснул, и вот, столь долго пролежавши на одре болезни, я уж возношусь над сим жалким коловращением мира, где Время прервалось: бунтовщики дошли уж до самого Ланкастера, прошлой ночью был пожар на Товерском холме, собака воет лунною ночью, меня более не охватывают припадки, когда пью коньяк, Гановерские отряды собираются в Варингтоне, подо мною облака, бунтовщиков разгромили в Престоне,[68] а мне более не избыть холода, что пробирается во все покровы, положенные мною на постелю, вот лорд Варрингтон убит в сем сраженьи, а рука моя тем временем прикасается до простыней, голоса их отдаются эхом, я же пытаюсь укрыться средь скал, в месте, всяким человеком покинутом, меня окликает Нат, а жар нарастает, после наступает перелом, и меня кидает в испарину, а меж тем вокруг идет снег, и бунтовщики приведены в Лондон под стражею, я же открываю глаза и вижу зимнюю Ярмарку на скованной льдом Темзе.

И в тот день лихорадка моя утихла; я поднялся с постели и принялся звать: Нат, Нат, где ты? но он ушел, куда, того я не ведал, и со мною никого не было. Пробудило меня твердое намерение посетить мою новую завершенную церковь, для чего я оделся как возможно поспешнее, однакожь и с тщанием: на окнах от холодного ветра остался лед, и я закутался в плащ с двойною застежкою, хоть он и запачкан был свешным жиром. Вышедши на улицу, носильщик своею палкою шарахнул меня по коленям, так что я с руганью отлетел обратно в двери, кареты же с повозками до того сотрясали землю, Господь свидетель, что выходило похоже на природное трясенье, иначе — содроганье Земли. Сколько же дней и ночей, подумалось мне, пролежал я в огненной лихорадке? Сколько времени прошло? Какие–то подмастерья катали мяч по улице неподалеку от меня, однакожь, когда я крикнул им: который час? они не ответили, словно я был человеком невидимым, какого невозможно слышать. Все же я приметил рабочих, возвращавшихся домой с досками и лесницами, от чего решил, что поднялся под конец дня, но знать наверное не мог. Шагая мимо Лейсестерских полей, услыхал я, как некой шарлатан выкликает: что у вас? что у вас? У меня, подумалось мне, то, чего не излечить твоим каплям. Сюда встаньте, говорит какой–то малый, катящий тачку, а не то потроха наружу полезут. Тогда я отступил назад, в толпу простолюдинок, все в рваных платках, в синих передниках, с лицами, что, подобно собственному моему, сотворены по некоему неизвестному образу и подобию. Прошедши по Кранборн–стриту, где у дверей стояли повара, обливавшиеся потом, я завернул в Портерс–стрит, где в лавках, что на колесах ездят, были горами навалены орехи да устрицы. Все минует, все вещи сии обвалятся и сотрутся в прах, мои же церкви останутся жить. Оттуда направился я в Хоглен, где торговец тряпьем, ухвативши меня за руку, спросил: чего Вам, сэр, не достает? Мне? Мне не достает сего мира, ибо я прохожу сквозь него, будто призрак.

Шум города вселил в меня такую смуту и навеял такую слабость, что я едва ли мог стоять, и для того доехал каретою прямиком до самого Фенчерч–стрита, где вынужден был сойти по причине перевернутой на дороге тележки. Тут я снова услыхал крики вокруг себя: купите угрей отведать, знатные, выкликал один, а другой, подхвативши его эхо, завел свое сетование: кухонной утвари какой не желаете ли, девицы? я же шептал эти слова про себя, ступая по камням. Вошедши в Лайм–стрит, небо потемнело, похолодало, а тут появилась старуха с младенцем на спине и запела: отменныя писчия чернила! отменныя писчия чернила! и я сам словно бы опять сделался младенцем, до того знакомо прозвучали ее слова. За тем поднялся крик, какой я слыхал всю свою жизнь: кому что починять? кому что починять? и Леденгалл–стритом я шел, плача, ибо знал, что никогда более его не услышу. По улице Св. Марии Акс добрался я до Лондонской стены, и когда нагнулся, чтобы коснуться до нее, слезы мои упали на мох; за тем я направился в Мор–фильдс через Бишопсгат и мимо старого Бедлама, и тут мне почудилось, будто слышу, как ликуют безумные, те, которые не размышляют о Времени, как размышляю я; за тем по Лонг–аллею, где я миновал большую музыкальную лавку, близь которой толпа у дверей плясала под звуки новейшей песенки, а один краснолицый плут отбивал пальцами лад по прилавку. Глянув, я зашагал далее.

Потом я свернул в местность, что зовется Большим полем. Мимо меня пробежали какие–то дети в форменных синих кафтанах и четвероугольных шапках: не успею я возвратиться, как вы все умрете, так думал я, глядючи на вход дома в Блек–степ–лене. Ровным шагом я направился вперед, и вот уж наконец моя церковь подымается надо мною; подобно звуку грома, она и собственное мое воображение поразила духом величия, равного какому я никогда не видал. Человек в меховой шапке и серых чулках прошел мимо меня и оборотился, изумленный, — до того поглощен я был зрелищем необъятного камня; когда же я поднялся по ступеням и приближился ко входу Малого св. Гуго, то все крики замерли. Теперь церковь была надо мною, и я, хотя погружен был в тень, не шевелился, дожидаючись, покуда перед глазами несколько прояснится. За сим я отворил дверь и шагнул через порог, и пошел вперед со словами: с ранних лет претерпевал я страсти Твои, скорбя умом, и, вставши в приделе, смотрел в верх, покуда мог. Бремя мое достигло конца, и на меня снизошел покой. Я опустился на колени перед свечою, и тень моя вытянулась, накрывши собою весь мир.

12

Тень медленно двигалась по его лицу, пока не накрыла собой рот и глаза; теперь солнечные лучи попадали только на лоб и освещали бусинки пота, собравшиеся там до его пробуждения. Даже во сне он понимал, что болен, и ему приснилось, будто из него струйкой мелочи вытекает кровь. Разбудил его шум спора на улице под окном, и он, стоя на коленях с прямой спиной, закрыв уши руками, обдумывал возможность того, что сошел с ума. «Но я же еще не сошел с ума», — произнес он и улыбнулся звуку собственного голоса; сразу же за этим последовал троекратный стук в дверь. Он уронил руки и стал ждать, почти не дыша, и лишь когда троекратный стук раздался снова, поднялся с кровати, медленно вышел в коридор и крикнул:

— Кто там?

— Это я, мистер Хоксмур, не подумайте чего!

Он открыл дверь и, оказавшись лицом к лицу с миссис Уэст, стал слушать ее, пряча глаза.

— Я подумала, вы звали, мистер Хоксмур. Не звали вы? — Он промолчал, и она сделала шаг вперед. — Тут к вам мужчина приходил вчера вечером. Я как раз бутылки выносила, хоть спина у меня, считай, и не гнется, а тут этот, звонит и звонит, ну, я и говорю, нету вас. Правильно я сделала? А тут услышала вот только что, как вы кричите, и думаю, иди знай, что и как. Вот и поднялась. — Все это время она с нескрываемым любопытством изучала его лицо. — Подумала, может, случилось чего, мистер Хоксмур.