Авель положил трубку и набрал номер другого сенатора, который сам был знаменитым ньюсмейкером, приближался к вершине славы и не боялся давать самые нелицеприятные оценки кому угодно.

В офисе сенатора Маккарти ответили немедленно и осведомились, кто его спрашивает.

– Я попытаюсь найти сенатора, – произнёс молодой женский голос, когда Авель назвал своё имя и причину, по которой он хотел бы переговорить с Маккарти.

– Мистер Роузневский? – были первые слова сенатора.

Авель на секунду задумался: нарочно Маккарти коверкает его имя или в том виновата плохая связь?

– И о каких же проблемах чрезвычайной важности вы хотели говорить только со мной и ни с кем другим? – спросил сенатор.

Авель заколебался.

– Ваши секреты останутся при мне, – услышал он голос Маккарти, уловившего его сомнения.

– Хорошо, – Авель сделал секундную паузу, чтобы собраться с мыслями. – Вы, сенатор, зарекомендовали себя непосредственным представителем всех тех, кто хотел бы видеть Восточную Европу свободной от ига коммунизма.

– Да, это так. И мне приятно, что вы оценили это, мистер Роузневский.

На сей раз Авель был уверен, что Маккарти намеренно искажал его фамилию, но воздержался от комментариев.

– Что же касается Восточной Европы, – продолжал сенатор, – то вам нужно понять, что никаких реальных шагов по освобождению вашей порабощённой страны не будет до тех пор, пока мы не избавимся от предателей, засевших в нашем правительстве.

– Именно об этом я и хотел с вами поговорить, сенатор. Вы добились блестящих успехов в разоблачении изменников в нашем собственном правительстве. Но до сегодняшнего дня одно из величайших преступлений коммунистов остаётся скрытым от публики.

– О каком величайшем преступлении вы говорите, мистер Роузневский?! Я столько их раскрыл с тех пор, как оказался в Вашингтоне!

– Я имею в виду насильственную репатриацию американскими властями сотен тысяч перемещённых поляков по окончании войны. Их отправили в Польшу, а затем – в СССР, где они были лишены свободы, а многие – убиты.

Авель ждал ответа, но его не было. Ему показалось, что он услышал щелчок, и он подумал: а не подслушивает ли кто их разговор?

– А теперь послушайте меня, простодушный мистер Роузневский! Вы звоните мне, чтобы сказать, что американцы – доблестные солдаты Соединённых Штатов – отправили тысячи поляков в Россию и никто не слышал об этом ни слова? И вы хотите, чтобы я в это поверил? Даже поляку не надо быть таким глупым! Интересно, кто поверит такой бездоказательной лжи? Вы хотите также, чтобы я поверил в то, что американские солдаты нарушили присягу? Вы этого хотите? Скажите мне, Роузневский, скажите, что случилось с вашим народом? Неужели вы настолько глупы, что не можете распознать коммунистическую пропаганду даже тогда, когда она наотмашь бьёт вас по лицу? Вам нужно отнимать время у перегруженного делами сенатора Соединённых Штатов только потому, что до вас дошли слухи, состряпанные ублюдками из кремлёвской «Правды» специально для того, чтобы вызвать волнения в иммигрантских кругах Америки?

Авель не произнёс ни слова, оглушённый этим всплеском. Сенатор не дошёл ещё и до середины своей тирады, а Авель уже понял, что любые контраргументы будут бесполезны.

– Я уверен, что вы правы, сенатор, извините за отнятое у вас время, – сказал Авель по окончании напыщенной речи. – Об этом я не подумал…

– Что доказывает, какими хитрыми могут быть эти коммунистические сволочи, – произнёс Маккарти уже более спокойно. – Вы не должны спускать с них глаз. Я надеюсь, теперь вы будете начеку.

– Да, конечно, сенатор. Благодарю вас за то, что поговорили со мной лично. До свидания, сенатор.

– До свидания, Роузневский.

Авель услышал, как трубка легла на рычаг, и этот звук показался ему звуком закрываемой двери.

Кэтрин постоянно вышучивала седеющие и редеющие волосы Уильяма, и он понял, что стареет. Ричард стал приводить в дом симпатичных девушек. Уильям почти всегда одобрял выбор сыном молодых леди, как он сам их называл, – возможно, потому, что все они довольно сильно походили на Кэтрин, которая, как ему казалось, с годами стала ещё красивее. Дочери Виргиния и Люси, которые тоже превращались в молодых леди, доставляли ему огромное счастье, поскольку росли похожими на свою мать.

Виргиния стала художником, и все стены кухни и детских спален были увешаны «творениями гения», как их в шутку называл Ричард. Ричард стал брать уроки игры на виолончели. Люси обожала их обоих и без раздумий считала Виргинию новым Пикассо, а Ричарда – новым Касальсом. А всей семье стало ясно, какой красавицей вырастет Люси, которая уже сейчас – в одиннадцать лет – получала любовные письма от мальчиков, интересовавшихся раньше только бейсболом.

В 1951 году Ричард поступил в Гарвард, хотя и не выиграл математическую стипендию. Уильям втайне гордился успехами Ричарда, но ворчал, что знает немногих банкиров, которые одинаково хорошо играли бы в бейсбол и на виолончели.

Банковское дело активно развивалось, Уильяму приходилось много работать, и на какое-то время угроза Авеля Росновского и проблемы, с ним связанные, отошли на задний план.

Ежеквартальные отчёты Тэда Коэна показывали, что Росновский не собирается отклоняться от твёрдо выбранного курса. Окольными путями он уведомил каждого акционера – кроме Уильяма, – что имеет интерес к акциям «Лестера». Уильям задумался: не ведёт ли такой курс к прямой конфронтации между ним и этим поляком? Он чувствовал, что приближается время, когда ему придётся информировать совет директоров о действиях Росновского и, может быть, даже предложить совету свою отставку. Однако такой шаг означал бы полную победу Авеля Росновского, и это было одной из причин, почему Уильям всерьёз его не рассматривал. Он решил: если ему придётся сражаться не на жизнь, а на смерть, то так тому и быть, и если одному из них суждено проиграть, то он сделает всё, чтобы это не был Уильям Каин.