— Леви, дорогуша, — сказала Кики, — скажи, ты знаешь, кто я? Ты в принципе обращаешь хоть внимание на то, что происходит вокруг? Помнишь, кто такой Джером? Что он твой брат? Что он в отъезде? Что он пересек большой океан и сейчас живет в месте под названием Англия?

Леви держал в руке кроссовки. Хмуро отмахнувшись ими от материнского сарказма, он сел обуваться.

— Ну и что? Типа, я в курсе, кто эти Кипсы? Да знать я не знаю никаких Кипсов.

— Джером, ступай в школу.

— Я теперь тоже Джером?

— Леви, в школу!

— Ну, вечно ты так… Я просто спросил, и все, а ты вечно… — Тут Леви состроил неопределенную мину, и подразумеваемое слово осталось неясным.

— Монти Кипе. Человек, на которого в Англии работает твой брат, — устало сдалась Кики.

Говард с интересом наблюдал, как Леви добивается этой уступки, простодушностью нейтрализуя едкую Кикину иронию.

— Вот видишь, — сказал Леви так, словно в этом доме он единственный поборник вежливости и здравого смысла. — Ведь нетрудно?

— Стало быть, это письмо от Кипса? — спросила Зора, спустившись по ступеням и став за плечом матери. Их поза — дочь, склонившаяся над матерью, — точь - в-точь повторяла картину Пикассо с крепкотелыми разносчицами воды. — Папа, на этот раз мы ему ответим вместе — мы уничтожим его. За кого он выступает? За британских республиканцев? {2}

— Нет-нет, и близко ничего такого. Это от Джерома. Он женится, — сказал Говард. Он отвернулся и, не обращая внимания на распахнувшийся халат, подошел к стеклянным дверям в сад. — На дочери Кипса. Очевидно, это забавно. Ваша мать находит это уморительным.

— Нет, дорогуша, — сказала Кики. — Кажется, мы как раз выяснили: я ненахожу это уморительным. На мой взгляд, по е-мейлу в семь строк вряд ли можно понять, что к чему. А раз невозможно сказать, что все это значит, я не горю желанием впопыхах решать…

— Вы серьезно? — встряла Зора.

Выхватив у матери листок, она почти вплотную поднесла его к близоруким глазам.

— Что за шутки, твою мать?

Прижавшись лбом к толстому стеклу, Говард чувствовал, как его брови пропитываются влагой. На улице все шел и шел демократичный снег Восточного побережья, выбеливая подряд садовые кресла и столы, деревья, почтовые ящики, заборные столбы. Говард выдохнул на стекло ядерный гриб и стер его рукавом.

— Зора, не пора ли на занятия? И не надо в моем доме таких слов. А? Ну да! Да ну? Нет! — пресекла Кики все Зорины попытки высказаться. — Все? Пусть Леви дойдет с тобой до стоянки такси. Сегодня я не смогу его отвезти; хочешь, спроси у Говарда, может, он его отвезет, в чем, правда, я сомневаюсь. А я позвоню Джерому.

— Меня не надо подвозить, — сказал Леви, и тут только Говард по-настоящему заметил сына и его обновку: тонкий черный женский чулок на голове, завязанный сзади узлом с небрежной, похожей на сосок пипочкой.

— Ты не сможешь ему позвонить, — тихо сказал Говард. И оперативно отступил с глаз долой за их гигантский холодильник. — У него нет денег на телефоне.

— Что ты сказал? — спросила Кики. — А? Не слышу.

Внезапно она возникла за его спиной.

— Где у тебя записан телефон Кипсов? — осведомилась она, хотя обоим был известен ответ.

Говард молчал.

— Ах, да, конечно, — сказала Кики, — он записан в ежедневнике, том самом ежедневнике, забытом в Мичигане на знаменитой конференции, на которой тебе было недосуг думать о таких пустяках, так жена и дети.

— Давай не сейчас, а? — попросил Говард. У виновного одна возможность — умолять об отсрочке приговора.

— И так всегда, Говард. Что бы ни случилось — расхлебывать мне, мне отвечать за твои поступки, и…

Говард шарахнул кулаком по холодильнику.

— Прошу, не надо. Дверца отскочила, она и так уже… Все разморозится, закрой плотнее, плотнее, еще… Ну, хорошо: это печально. Печально, если так все оно и есть, но как раз этого мы пока не знаем. Сейчас имеет смысл без суеты, потихоньку выяснить, что за чепуха там творится. Давай успокоимся и поговорим — например, когда мы… Когда приедет Джером и нам в принципе будет, о чем говорить. Согласен?

— Хватит ссориться, — тихонько буркнул, а затем громко воззвал Леви из дальнего угла кухни.

— Мы не ссоримся, дорогуша, — сказала Кики и наклонилась вперед.

Она нагнула голову и размотала широкий огненно - красный платок. Две ее толстые тугие косы спускались до попы, как бараньи рога, если те раскрутить. На ощупь выровняв концы платка, Кики запрокинула голову и дважды обмотала ткань, завязав ее на прежний манер, только туже. После этого Кики оперлась о стол и повернулась к детям подтянутым, непререкаемым лицом.