— Хорошо.

Кики посмотрела через плечо в сад, и среди мыслей о воде и листьях и их взаимопереплетении в ее уме вдруг всплыли воспоминания лета.

— А помнишь, когда мы Моцарта слушали, там парень был, красивый такой. Он ведь читает в «Остановке»?

Старательно жевавшая тост Зора ответила углом рта:

— Может быть, не знаю.

— У него удивительное лицо.

Зора взяла пульт и переключилась на местный общественный канал. В студии сидел Ноам Хомский [49] . Он смотрел прямо в камеру и говорил, очерчивая в воздухе круги своими большими выразительными руками.

— Конечно, тебе не до таких вещей.

— Мам!

— Но любопытно ведь, что ты на это не смотришь. Ты думаешь о высоком. Удивительное свойство.

Зора прибавила Ноаму звук и наклонилась к экрану, навострив уши.

— Просто мне хочется чего-то… более умственного.

— В твоем возрасте я шпионила за парнями на улице, потому что они обалденно выглядели сзади. Мне нравилось смотреть, как у них все трясется и болтается.

Зора в изумлении взглянула на мать.

— Я ем, ничего?

Послышался звук открываемой двери. Кики встала. Ее сердце, необъяснимым образом переместившееся в правое бедро, билось свирепыми толчками и грозило свалить ее с ног. Она шагнула к коридору.

— Это из комнаты Леви?

— А того парня я видела. Совершенно случайно, на прошлой неделе на улице. Вроде бы его зовут Карл.

— Правда? И как он?.. Леви, это ты?

— Как он, я не знаю — он мне историю своей жизни не рассказывал. На вид отлично. Меня его манеры покоробили. Самовлюблен малость. Наверное, уличный поэт — это… — начала Зора и умолкла, видя, что мать бросилась навстречу ее брату.

— Леви! День добрый, детка. Я не знала, что ты здесь.

Леви надавил костяшками больших пальцев на опухшие от сна глаза и двинулся навстречу матери и ее облегченному вздоху, без сопротивления утонув в ее домашней груди.

— Детка, ты плохо выглядишь. Когда ты пришел?

Леви вяло поднял взгляд и снова зарылся в грудь матери.

— Зора, сделай-ка ему чаю. Бедняжка говорить не может.

— Пусть сам делает себе чай. Бедняжке следовало бы меньше пить.

Тут Леви оживился. Он вынырнул из объятий матери и направился к чайнику.

— Заткнись, а!

— Сам заткнись.

— Ничего я не пил. Я просто устал. Вернулся поздно.

— Никто не слышал, как ты пришел. Я, между прочим, волновалась. Где ты был? — спросила Кики.

— Да нигде особенно — так, встретил ребят, потусили. Пошли в клуб. Было здорово. А завтрак есть, мам?

— Как работа?

— Как обычно. Хорошо. А завтрак есть?

— Яичница — моя, — сказала Зора, нависая над тарелкой и придвигая ее к себе. — Где мюсли, ты знаешь.

— Заткнись.

— Детка, я рада, что тебе было весело, но на этом все. Следующую неделю по вечерам ты дома, договорились?

Защищаясь, Леви тут же скакнул по шкале громкости:

— А я никуда и не собирался!

— И отлично, потому что у тебя финальный тест на носу — тебе бы подналечь на учебу.

— Ой, слышь, мне надо будет уйти во вторник.

— Леви, что я только что сказала?

— Но я к одиннадцати вернусь. Это важно.

— Ничего не знаю.

— Нет, правда. Парни, которых я встретил, они… у них выступление. Я в одиннадцать уже буду. Это всего лишь «Остановка», я поймаю такси.

Зора вскинула голову, оторвавшись от завтрака.

— Э, это я иду во вторник в «Остановку»!

— Ну и что?

— А то, что я не хочу тебя там видеть. Я иду туда с классом.

— Ну и что?

— Ты в другой день пойти не можешь?

— Отвяжись, а! Мам, я в одиннадцать буду. И у меня в среду нет двух уроков. Чесслово. Все путем. Я вернусь вместе с Зорой.

— Нет!

— Да, — сказала Кики тоном, не допускающим возражений. — Тема закрыта. Чтобы оба были в одиннадцать.

— Что?!

По дороге к холодильнику Леви отпраздновал победу, всадив в воздух невидимые кинжалы, и по-джексоновски вильнул задом, поравнявшись со стулом сестры.

— Но это несправедливо! — воскликнула Зора. — Лучше бы я училась в другом городе!

— Ты все еще живешь в этом доме, и будь добра считаться с нуждами семьи, — сказала Кики, взывая к основе основ в надежде защитить решение, несправедливость которого она и сама про себя отметила. — Будет так, как сказала я. Ты пока не платишь здесь ренту.