Шрифт:
Отплакались, вытерли досуха глаза. Бледность проступила на лицах.
– Вы, наверно, голодны, девчата?
Молчат.
– Ну что же я за болван такой! Можно ли спрашивать?.. – Я покликал к себе ширяевских мальчишек. – Ребята, у вас дома найдется что-нибудь поесть?
– Тильки молоко. Корову от хфашистив сховалы.
– Это уже немало! – воскликнул Юрка. – Ну а в твоей хате? – обратился он к другому.
– Тильки мамалыги трохи.
– Пойдет и мамалыга! От нее уже Румынией пахнет!.. Ну а у тебя? – повернулся Кузес к третьему, самому юному на вид.
– Ничего нема, – грустно обронил малец.
– А ты вспомни-ка, вспомни, хлопец... Может, что-то найдется.
– Мабудь, яиц с пяток.
– Так это же целая яичница! – восторженно взревел Юрка. После того, как ширяевские запасы были выяснены, я попросил:
– Вот что, ребята, связистки наши давно ничего не ели. Ведите их к себе и покормите. Им ведь еще далеко идти. До самой аж Румынии. Ну, как, покормите?
– Покормимо! – ответил за всех старший.
Вера быстро сориентировалась, взяла под руку паренька, у которого в доме было молоко. Рита быстренько подошла к мальчишке, в Доме которого ждал их пяток яиц; ну а молчаливая в угрюмоватая Галя пошла в самую отдаленную хату вслед за мальчиком, чтобы угоститься мамалыгой. Мы распрощались с ними при входе в село и, не задерживаясь в Ширяеве, отправились дальше на юго-запад к Днестру.
До самого конца войны, да и первые месяцы после, войны нигде эти военные люди больше не встречались...
А потом случилось вот что.
Я работал уже в армейской газете «За Родину». Редакция ее располагалась в курортном городке Венгрии – Балатон-Фюрете. Однажды начальник издательства капитан Колыхалов привез из-за Балатона, от станции, с которой отправлялись первые партии демобилизованных, трех девушек, уже успевших сменить военную форму на гражданские платья. Перед тем, как отправиться на Родину, каждая из них вспомнила, что ехать ей, собственно, не к кому: у одной отец с матерью померли, у другой – погибли в оккупации, у третьей осталась одна сестра, и та живет где-то далеко в Сибири. Колыхалов быстро оценил ситуацию и принялся уговаривать девчат, чтобы они остались на год-другой в армии в качестве вольнонаемных. Научим, мол, вас, будете в редакции наборщицами, а Галя-связистка будет принимать сводки Совинформбюро (они продолжали выходить). Подзаработаете, мол, деньжат, приоденетесь как следует, и тогда уж можно и домой. Подмигнув, пообещал и женишка подыскать: в редакции-де немало холостяков...
Сразу замечу, что ни я Галю, ни Галя меня поначалу не узнали. Что значит – поначалу? Встреча на Ширяевской горе была так коротка, к тому же девушка держалась почему-то подальше от нас с Юркой, так что я и не смог запомнить ее. А вот тут, в редакции, я почувствовал, что все чаще и все тревожнее стал поглядывать на эту молчаливую гордую девушку. И прошло немало времени, прежде чем мы потянулись друг к другу. И настал момент, когда я, отправляясь в очередную командировку в полки, сказал ей:
– Вот что, Галя. Я уезжаю на неделю. А ты забирай свой чемоданчик и переселяйся в мою комнату, ясно?
Она вспыхнула и ничего не сказала.
Через неделю я вернулся и не узнал своей холостяцкой комнаты. Прямо перед входом на противоположной стене распростерла крылья какая-то огромная птица, ниже – зеркало, окаймленное нарядным полотенцем, а чуть сбоку столик с белоснежной скатертью. И кровать совершенно преображенная, с куполом пестрых разнокалиберных подушек: откуда только она их взяла?!
Кончилась моя холостяцкая жизнь. Прошло три года. Дочери уже исполнилось два. В какой-то тихий час захотелось вспомнить фронтовые пути-дороги. Чаще всего, как это и бывает, звучало слово: «А помнишь?» Оно будет звучать, тревожа сердце и будоража память до тех пор, покуда не покинет этот мир последний ветеран. «А помнишь?» – спрашивали друг друга и мы с женой. Она вдруг попросила:
– Расскажи, что тебе запомнилось больше всего из фронтовых встреч. Или про какой-нибудь эпизод...
И надо же было случиться такому?! Почему-то из всего виденного и пережитого на войне мне вдруг вспомнилась гора перед Ширяевом, три девушки-связистки, похоронная команда из двенадцати – четырнадцатилетних мальчишек. Я начал было рассказывать, как вдруг увидел, что слушательница моя, моя женушка, вспыхнула, покраснела так, что из глаз брызнули слезы. И только тут, в эту минуту, в этот миг мы узнали друг друга. «Так это же был он, синеглазый, в полушубке белом!» – подумала она. «Так это же та Галя, которая сидела в сторонке и не подходила к нам!» – подумал я с заколотившимся сердцем.
Потом я спросил:
– Почему же ты так покраснела?
– А я подумала: хороша же я была в том заляпанном грязью ватнике...
– Ты была в нем красавицей. Лучшего наряда на свете и не сыскать... Лучшей одежды, то есть! – сказал я совершенно искренно.
Тогда, кажется, она впервые рассказала о том, как ушла на фронт – защищать родной свой город Сталинград.
Теперь ее уже нет. А когда была живой, очень талантливая поэтесса Людмила Шикина посвятила ей стихотворение:
Что ж ты, Гали, Шаль посадскую Опустила на глаза? Где шинель твоя солдатская — Злому ворогу гроза? Где пилотка – ломтик месяца В окровавленном дыму? То ли тополь в окнах мечется, То ли память – не пойму. За окошком ночь осенняя. Ты глядишь в квадраты рам. Небо звездами усеяно. Подсчитать бы, Сколько ран — Сколько ран тобой врачевано, Милосердная сестра, Сколько раз в снегу ночевано... Так и будешь до утра Все глядеть куда-то в прошлое, На сиреневую ночь?.. Все, что жизнью было спрошено, Что по силам и невмочь, Отдала ты С верой чистою И печалиться постой. Веря в Жизнь, Солдат от выстрела Заслонит тебя собой.До ухода на фронт была Галя и сестрой милосердия, десятиклассница, хрупкая и тонкая, как тростинка, носила раненых в своей школе, ставшей госпиталем. Много лет спустя, по просьбе внучки, она часто вынимала свою красноармейскую книжку, где был отмечен весь ее боевой путь: это самый дорогой для нее документ. Давайте и мы бережно потрогаем его своими руками...
Прошу прощения у моих читателей за то, что позволил вторгнуться в мое повествование таким, сугубо уж личным мотивам. Но ведь и название-то книги сугубо личное: «Мой Сталинград».