Есть бритва. Можно повеситься — при ее росте она легко найдет подходящее место. Да хоть на сушилке для полотенец! Она думала об этом деловито, без эмоций, как будто самоубийство было чем-то обыденным и необходимым — вроде подкрашивания губ, подтяжки чулок. Еще одна косметически-гигиеническая мера. «Так больше жить нельзя, и я не хочу так жить!» Ее взгляд метался по стенам ванной. В дверь постучали, она услышала девичий голос:

— Занято?

— Сейчас! Пять минут! — крикнула она в ответ. Девушка ушла. Нужно было встать и выйти к гостям. Глупо кончать самоубийством при стольких свидетелях. Ее тут же спасут. Это будет очередной повод ее жалеть. Вроде второго горба.

Эта мысль так и подбросила ее с пола. Она встала, поправила волосы, внимательно посмотрела в низко висящее зеркало. В этой квартире все было приспособлено к ее маленькому росту. «Быть может, ты уже моя, но „Гаммаполис“ ждет меня», — доносилось сквозь запертую дверь. Наверное, песню поставили во второй раз. Она нравилась всем — ведь пелось про любовь, а они были молоды. Ей эта песня тоже нравилась.

Ирине той весной исполнилось двадцать три года. А нынешней весной — сорок два. И сейчас она вспоминала о том давнем вечере, как о самом фантастическом, немного стыдном любовном приключении в своей жизни. Как-никак, она испытала все полагающиеся при этом чувства.

Или почти все.

«Выпила глоток шампанского и расчувствовалась, старая грымза!» — сказала она себе, заводя машину во двор.

За воспоминаниями она доехала до дома незаметно. Как всякий опытный водитель, она водила машину на автомате. Ирина поставила свой «Москвич» в гараж. По пути к подъезду машинально здоровалась со старухами, гуляющими по двору. Их выманил теплый, совсем летний вечер.

Войдя в подъезд, вспомнила, что забыла купить хлеб. "Ну, ничего, буду стройнее, — решила она, преодолевая ступеньки. — А все-таки я устала сегодня. Вообще не стану ужинать. Лягу спать. Если бы у меня была собака — пришлось бы сейчас выводить ее на прогулку. Нет, так лучше.

По крайней мере, я свободна. Надо позвонить маме, я давно — не звонила. Быть может, ты уже моя, но «Гаммаполис» ждет меня… Да, не надо было пить".

Ирина проверила показания счетчика. За электричество она тоже не платила больше месяца — все было некогда. Ирина любила, когда ей некогда, когда надо спешить, торопиться, мчаться через весь город на машине. Иногда она наполняла свои дни совершенно бессмысленной суетой — только затем, чтобы устать к вечеру и без единой мысли в голове завалиться спать. Но теперь она точно знала, что суетится не напрасно. Спектакль удался! Все это говорят. Да она и сама это знает.

В прихожей она скинула туфли, сунула ноги в мягкие тапочки. Какое блаженство — это после десятисантиметровых каблуков! Ирина пошла в спальню, твердо решив не ужинать. Сейчас она ляжет и сразу уснет. Сейчас она ляжет…

Пока она, стоя на пороге спальни, нашаривала рукой выключатель, ей послышался какой-то шорох. Будто впереди, в темноте, кто-то шаркнул по полу ногой. Она остановилась — на секунду, не больше. Темнота всегда пугала ее, и ей часто чудилось, что там кто-то живет, шевелится, что оттуда кто-то смотрит на нее. Стоило включить свет — и все оказывалось чепухой. Она нащупала выключатель, и под потолком вспыхнула люстра..

— О господи, — услышала она свой удивленный голос. — Как ты сюда…

В следующий миг Ирина заметила кое-что еще. И прежде чем она успела подумать, настоящий это пистолет или просто игрушка, раздался громкий хлопок, и пуля отбросила ее назад, в коридор.

— Жена Мулевина выглядела скорее как его дочь. Хрупкая, маленькая блондинка, с плоской грудью подростка и испуганными серыми глазами. Глядя на нее, не верилось, что это мать двух детей — пяти и полутора лет от роду.

Самой Анастасии было двадцать четыре года:

Известие о смерти мужа настигло ее не сразу. Компаньон Мулевина сдержал свое слово, позвонил в Мариенбад, в гостиницу, где занимала номер Анастасия. Русскоговорящий портье записал его печальное сообщение. Но записка лежала в ячейке для ключей два дня — Анастасии наскучило сидеть в Мариеибаде, и она уехала в Прагу, прихватив с собой обоих детей. В какой гостинице остановится — не сказала, на сколько уехала — тоже. Только в пятницу вечером она переступила порог своего отеля, и портье со всей возможной деликатностью вручил ей записку.

Первые несколько минут женщина возмущалась. Она считала, что над ней кто-то грубо и зло подшутил. Потом, поднявшись в номер, позвонила в Москву. Сперва в свою квартиру, где услышала собственный голос на автоответчике, и больше ничего. Потом позвонила компаньону мужа. И в понедельник утром она уже сидела в кабинете у Балакирева — ссутулившись, зажав руки между колеи, глядя на него с отчаянной надеждой и страхом, как будто он был всемогущ и мог воскресить ее мужа.

— Я так не хотела туда ехать, — убито говорила она. — А он просто выталкивал меня — езжай, тебе нужно отдохнуть. Какой там отдых с двумя детьми! Это он хотел от нас отдохнуть, так бы сразу и говорил! Малышка ему мешала, она у нас беспокойная…