Шрифт:
Камиказа, как всегда, дремала в своем дворе.
И вдруг ей что-то показалось.
Возникло в ней неясное стремление. То есть понятно какое стремление: бежать и лаять. Но вот парадокс: как она ни прислушивалась, не было слышно звука мотора, не распространялась, опережая механизм, вонь солярки или бензина, не было то есть никаких признаков приближения транспортного средства. А лапы сами собой начали подрагивать, готовясь к бегу, в горле сам собой рождался предварительный угрожающий рык. Да что ж это такое?
Не в силах совладать с собой, она вскочила, помчалась к воротам, выбежала на улицу, гавкнула – и остановилась как вкопанная. Не транспортное средство двигалось по улице, а свой брат собака перемещалась не на колесах, а на обычных собачьих ногах. Не совсем, конечно, обычных, очень уж выгнуты и косолапы. И таких кровавых и грустных глаз не доводилось видеть Камиказе, и такой бугристой, в складках, морды, такого длинного и тяжелого тела.
От растерянности она не знала, как себя вести.
А Цезарь тем временем спокойно подошел к ней, дружелюбно обнюхал – и потрусил себе дальше уверенно и слегка озабоченно, как обычно и ведут себя мужчины, слишком углубленные в свои якобы важные дела.
Томно и смутно стало на сердце Камиказы.
И что она, кобелей не видела?
Да сколько угодно! И никогда не стеснялась вступить с любым из них в дружеские отношения. Они могли и рядом с нею по селу прогуляться, и следом, она не чинилась. Бывало, за нею бегали не один, не два, а три и даже семь кобелей одновременно. Было приятно, но без особого волнения. А сейчас вот – застыла. И хочется пробежаться за диковинным кобелем, и совестно отчего-то. Вот глупость какая...
В этих непонятных ощущениях Камиказа побрела во двор, легла и задремала.
И сразу же после этого случилось событие совсем уж невероятное. Мимо двора Стасова проехал на «уазике» Шаров, которого вез Суриков. Стасов, стоя на крыльце, проводил глазами начальство, а Камиказа – будто не слышала. Только приподняла голову – и тут же опять грустно положила на траву, словно говоря: «А, едьте себе дальше. Не до вас!»
– Ты чего это, Камиказа? – поразился Стасов. – Заболела?
Он сел на корточки перед мордой собаки, но глаза ее были непроницаемы, а если, постаравшись, и прочел бы кто собачью мысль, то она бы выглядела так: «Вам не понять...»
И ремонтная машина районных электриков проехала мимо двора Стасовых тоже совершенно безнаказанно.
Ремонтная машина районных электриков стоит у голых столбов. Рабочий торчит на поднявшейся специальной платформе и готов присоединить провода. Но бригадир не дает ему команды к началу работы, он ждет, когда Шаров перестанет удивляться, глядя в листки с расчетами, и заплатит, сколько положено. Но тот продолжает удивляться.
– Смотри-ка! – крикнул он подошедшему Кравцову – Грабят меня, участковый! Пользуются безвыходным положением! Это что вы насчитали тут, а?
Бригадир спокойно перечислил, даже не загибая пальцы:
– Стоимость провода. Стоимость работы. Срочный вызов. Вы думаете, вы у нас одни? По всему району провода режут.
– Это вы меня режете! Нет, вперед умней буду! Сам куплю провода и своими силами восстановлю!
– К таким работам, между прочим, допуск нужен, – заметил бригадир. – Не тяни время, Андрей Ильич! Платишь – восстанавливаем. Не платишь – сидите без света.
– Да плачу, плачу! – завопил Шаров. – Плачу и плачу!
– Не торопитесь, Андрей Ильич, – посоветовал Кравцов.
После этого он зачем-то подошел к большим моткам провода, осмотрел их.
– Конечно, спасибо тебе за совет! – в сердцах сказал Шаров. – Но ты бы лучше нашел, кто провода срезал и куда девал, если ты такой умный!
– Они и срезали! – указал Кравцов на бригадира. – А провода – вот они, – ткнул он ногой моток.
– Чего такое?! – выпучил бригадир глаза. – Ах, так!
Он выхватил из рук Шарова листы с расчетами и крикнул:
– Сворачиваем работу, поехали отсюда!
– Стоять! – негромко сказал Кравцов. И положил руку на кобуру.
И все, кто были здесь: Шаров, Вадик, Суриков, Мурзин, рабочие, бригадир и даже пес Цезарь – все посмотрели в глаза Кравцову и увидели в них то, чего раньше не видели: спокойную справедливость и решительный закон. И стало как-то очень ясно, что лучше не делать лишних движений.