Он был выше Тиадбы раза в два, не меньше, с длинными, изящными руками и ногами, скуластым, тонко очерченным лицом жемчужного цвета и крупными карими глазами, посаженными по обеим сторонам широкого, приплюснутого носа без видимых признаков ноздрей. (Джинни попыталась вспомнить, были ли Высоканы людьми — Тиадба, во всяком случае, признавала их крайне отдаленное и косвенное родство). Он был одет в обтягивающий черный костюм, исчерченный тесно расположенными рыжеватыми кантами, которые меняли свой рисунок каждые несколько секунд — очень утомительно для глаз.

Что же касается их собственной одежды — исключая маски, — то люди остались в тех же серо-бурых пижамах, в которых и прибыли.

До Тиадбы (и, в свою очередь, до Джинни) начинало доходить, в какой степени все они были наивны. Кто кого обманывает? А Грейн? Неужели она все знала, прежде чем передала нас Высоканам — прежде чем умерла?

К тому же Джинни явственно ощущала, что Тиадба восстанавливается после невыразимого испуга и горя — после беды, оставившей обжигающий след. Что-то страшное случилось на Ярусах, что-то запредельное, не могущее вместиться в мир, знакомый Тиадбе.

Часть ее подсознания вдруг заметила присутствие Джинни.

— Ты! Убирайся! Или сиди тихо и не мешай!

Веки девушки затрепетали, и на несколько кратких секунд она вновь увидела склад, потолочное окно — вновь подспудно ощутила горы коробок и ящиков, наваленных вдоль стен. Коричневое одеяло запеленало ее подобно погребальному савану, смирительной рубашке; Джинни смотрела безумным взглядом, шейные жилы взбухли от напряжения.

Текло время — а сама она находилась где-то еще. Девушка лишь смутно помнила, что побывала в каком-то месте, рядом с кем-то — утраченное имя, три ноты более длинной мелодии, которую она позабыла.

При этой мысли опять дрогнули ресницы, веки медленно опустились. Дыхание стало мелким и частым.

Тело обмякло.

Она вновь уходила…

Они пересекли равнину сверкающей пыли. Впереди вырастал серебристый кластер закругленных строений, походивших на мыльные пузыри лунного света, опиравшиеся на пьедестал в обрамлении низких барханов, исчерченных ветровыми меандрами.

— Здесь нет ничего реального, — тихо сказал молодой человек, устало переставлявший ноги неподалеку от Тиадбы. Его звали Нико. Да, они все устали; им не хватало привычной, надежной, путеводной яркости неботолка над Ярусами; их мир бесконечно расширился — и приобрел странный, оголенный, уродливый облик. Тиадба невольно оглянулась, ища моральную поддержку у товарищей. Ее группы. Ее девятки.

Эй ты — внутри! Наступает опасное время. Я не знаю, что делать.

Джинни не хватало сил для ответа. Контакт был непрочным; все, что видела Тиадба, для Джинни казалось пропущенным через какой-то зыбкий тоннель, дрожащую смотровую трубу.

Она напоминала неумелого всадника, плохо держащегося в седле, опасливо подскакивающего при каждом новом шаге, очередной мысли хозяина тела, чуть ли не при каждом ударе сердца. Она не могла говорить, у нее едва получалось смотреть.

Простыни спеленали ее еще туже, Джинни падала откуда-то… куда-то…

По эстакаде группа поднялась к пьедесталу и, насколько могла, стряхнула вездесущую пыль. Тиадба знала имена спутников, повторила их про себя, будто представляла гостье.

На сердце становилось легче при мысли о том, что не одна она испытывала блуждания; как и у Джинни — чье имя она не могла произнести или понять, что оно означает, — ее воспоминания о провалах в памяти были минимальными. Ты ведь не собираешься меня выпихивать? Даже и не думай. Мы так погибнуть можем.

Группа вошла в ближайший из серебристых пузырей. Внутри, разложенные на прозрачных стеллажах, фальшивым огнем в сочленениях мерцали и посверкивали доспехи. Назатыльники шлемов опускались до самых плеч. Броня со множеством плотно оребренных, толстых сегментов напоминала обтягивающие костюмы подводников.

(— Подводников?! Вы что, нырять собрались?

— Послушай, не мешай! Очень прошу…)

Джинни, устыдившись, попробовала уйти, но не смогла — подобно выковырянному зубу, повисшему на больном нерве, она была захвачена в тиски эмоций Тиадбы — и понимала при этом, что сознание этого тела до сих пор лишь смутно догадывается, что дела идут по-другому. По сути, Джинни попала под пресс своего рода управдомов: организаторов и слуг, заботящихся о повседневных нуждах тела хозяйки.

А когда она наконец уйдет, то, как знала Джинни, эти же слуги выметут прочь следы ее мелкого, раздражающего присутствия… Точно так же, как эти делали ее собственные управдомы, когда роль хозяйки играла она сама. Так странно! Узнать об этом как бы со стороны!

О, если б только она сумела запомнить… Она бы вновь вызвала к жизни эти ощущения, прошлась бы по ним ясным сознанием, бодрствуя… вставила бы их в нужные места головоломки — и, может статься, закончила картину.

Как много непонятного, еще бессмысленного…