«Ловушка для снов» у изножья кровати! Днем она не вспоминала о ней, никогда не думала, не собиралась снять. А по ночам было уже поздно.

Итак, она проваливалась в сон и была совершенно беспомощна. А он, разумеется, этим пользовался.

Нагло входил в спальню, одним толчком распахнув дверь, словно никакой двери не было вовсе.

Теперь создание можно было назвать физически полностью созревшим. Это совершенно очевидно. Днем он казался одним, с этим своим жалобным блекотанием – ииии, иииеа, –но по ночам становился совсем другим. Размером со взрослого мужчину, с некрупными, но мускулистыми руками, грудью и бедрами, сплошь покрытыми жесткими черными волосками. Глаза горят, вот он сдергивает с Юнис одеяло и простыни – и это несмотря на все ее протесты; вот хватает ее так крепко, что кажется, вот-вот раздавит. По утрам выяснялось, что все тело у нее в синяках. Причем располагались они не как попало, а довольно причудливым рисунком. Он нашаривал губами ее груди – ей казалось, они у нее увеличились и кожа здесь стала особенно нежной, а соски были чувствительны к малейшему прикосновению, чего никогда не наблюдалось прежде. Живот Юнис становился скользким от пота, а там открывалось и потайное местечко между ногами, на которое она, дожив до тридцати семи лет, даже ни разу толком не взглянула, которое трогала лишь тогда, когда надо было помыться. Нет. Прекрати. Я ненавижу это! Это не я, не я!

Однако, к своему смущению, она вдруг осознавала, что крепко сжимает существо в объятиях, даже когда оно входило в ее тело – словно тонущий человек, готовый уцепиться буквально за все, что ни попадется под руку. Мало того, еще и судорожно обхватывала его сплетенными ногами. Иногда ее будил крик. Пронзительный женский крик, истеричный и беспомощный. Страшно слышать.

Юнис откинула простыни и одеяло – они душили ее. Настольная лампа все еще горела. Времени непонятно сколько – то ли половина второго, то ли четыре утра – самый разгар ночи. Влажное молчание ночи. Абсолютное, непередаваемое словами одиночество ночи. Дверь в комнату Юнис снова закрыта. И разумеется, заперта.

Но и от постели, и от самой Юнис пахло им.Сырой омерзительный запах. Знакомая до тошноты вонь перезрелых персиков. Надо принять душ и смыть с себя эту влагу и запах, промыть каждую клеточку, каждую пору кожи.

У изножья кровати висела «ловушка для снов». Хрупкая, точно птичье гнездышко. Шелковистые перышки трепещут от дыхания Юнис.

– О Господи! Если ты есть, Бог, помоги мне, помоги!

И вот в начале мая за ленчем в академии настал момент, когда беседа за столом вдруг стихла, и через секунду Юнис с беспокойством заметила, что все присутствующие, в том числе и проректор, смотрят на нее. Ей задали какой-то вопрос? И если да, то кто? Или она грезила наяву, рассеянно поглаживая подбородок, который немного болел? Проректор, лысеющий добродушный мужчина, всячески опекавший Юнис Пембертон, поскольку именно ее наметил себе в преемницы (и тогда она стала бы первой женщиной-проректором за всю стосемидесятилетнюю историю академии изящных искусств), сочувственно и понимающе улыбнулся. И чтобы избавить Юнис от смущения, обратился к другому гостю и спросил: «Ну а вы что думаете по этому поводу?» Ну и так далее, в том же духе, и неловкий момент прошел.

Юнис, донельзя смущенная, сделала над собой усилие и стала слушать. Вся – внимание, и в глазах коллег выглядит совершенно нормально. Да она просто уверена в этом, она вновь стала собой. И, однако же: ни один из вас даже не догадывается, что у меня есть другая жизнь, моя тайная жизнь!

Уже позже, зайдя в туалет, она, к своему ужасу, вдруг увидела в зеркале, что на подбородке у нее красуется совершенно безобразный синяк – огромный, отливающий пурпурно-оранжевым, цвета гниющего фрукта. Как она умудрилась выйти сегодня из дома, даже не заметив? Неужто ни разу не посмотрела на себя в зеркало? Она могла бы скрыть, замаскировать его, повязать, к примеру, на шею какой-нибудь яркий веселенький шарфик. Но теперь, конечно, уже поздно. Неудивительно, что коллеги так смотрели на нее.

Они знают.

Но что именно знают?…

Стоял мягкий и теплый душистый майский вечер. По дороге домой Юнис зашла в магазин спортивных товаров и купила охотничий нож с лезвием из нержавеющей стали двенадцати дюймов в длину.

Хозяин магазина улыбнулся и осведомился, предназначается ли нож для нее, возможно, она охотник? И ожидал, что она ответит: нет, это в подарок, хочу подарить хороший нож племяннику, сыну сестры, ибо женщинам типа Юнис охотничий нож вовсе ни к чему. Но Юнис лишь улыбнулась в ответ и сказала тихо:

– Да, вообще-то я себе покупаю. Да, я охотник. Начинающий.

Юнис вошла в дом, он казался пустым. Можно было подумать, в нем ни души. Ни звука, ни тихого сдавленного смешка, ни скрипа половицы на заднем крыльце или на лестнице. Лишь в воздухе слабо попахивало им,но как легко спутать этот запах с кисловатой вонью чего-то прокисшего на кухне.

Другой бы так и подумал.

Онбыл с ней накануне ночью в постели, вел себя грубо и разнузданно. Хоть она и велела ему оставаться внизу, была очень строга с ним, дала прямо это понять. Она не из тех женщин, кто, говоря «нет», подразумевает «да». Но он не обратил внимания на ее слова и увещевания. С самого начала не обращал.

Но может, в доме действительно никого? Юнис уже давно не включала сигнализацию, потому что он несколько раз, приходя и уходя, приводил ее в действие. Вместо этого она оставляла в нескольких комнатах свет, а радио вообще было включено постоянно. Именно таким образом полиция рекомендовала отпугивать потенциальных взломщиков. И до сих пор это средство работало безотказно.

Юнис медленно шла по первому этажу дома. Если он здесь, то скорее всего на задней веранде. Но нет, она не угадала – веранда оказалась пуста. А вот и старая кушетка. Обивка в цветочек совсем выцвела. Вот одеяло, которое Юнис дала ему. Теперь совершенно грязное, оно валяется на полу. И этот его запах, который ни с чем не спутать.

На кухне тоже никого. Буфеты и столы чистые, раковина сияет – все в таком же виде, как было утром. Одним из способов снять накопившееся раздражение стала уборка, Юнис сама драила и мыла кухню, хотя мать нанимала для этого домработницу. Но Юнис предпочитала все делать сама. Зачем впускать постороннего человека в свою жизнь? Достаточно того, что один чужак уже вошел в ее дом и жизнь непрошеным гостем.

Пластиковая поверхность стола в кухонном уголке, тоже безупречно чиста. Когда он ел в кухне, то почему-то избегал этого уголка, соглашался сидеть здесь, лишь когда Юнис кормила его. Когда Юнис была поблизости.