Шрифт:
Отвечая на вопрос мэтра Гейцмана, Васильков рассказывает о вечном страхе, об условиях каторжной жизни, о слежке НКВД. Политических разговоров вовсе не было, а если бывали, то только с глазу на глаз, с другом, которому можно было довериться.
Мэтр Нордманн: Был ли Кравченко директором завода? Переводчик переводит вопрос адвоката.
Васильков отвечает: большого цеха (1800 чел. рабочих).
Кравченко считает, что переводчик не уточнил: идет ли разговор о Сибири или о Харькове? Он делает замечание переводчику. Г. Меликов обижается и уходит.
Завтра г. Андронников вновь вступает в свои обязанности, к большому удовольствию обеих сторон.
Заседание закрывается в 7 часов.
Четырнадцатый день
Заседание суда начинается в 1 ч. 30 м. Председатель Дюркгейм вызывает свидетеля со стороны Кравченко. Это — Лебедь, Ди-Пи, приехавший из Германии.
Приговоренный к смерти
Лебедь — последний свидетель из длинного ряда Ди-Пи, свидетельствовавших по делу Кравченко.
Председателем и адвокатами Кравченко получены десятки писем с предложением выступить на процессе.
Г. Дюркгейм оглашает письмо литовского министра, у мэтра Изара в руках письмо от крупного польского военного…
Но процесс и без того затянулся, и потому суд решает ограничиться уже назначенными свидетелями, не вызывая новых.
Лебедь начинает свой рассказ: в 1939 году военный суд в Харькове приговорил его к расстрелу.
— Я сын железнодорожного рабочего, — говорит Лебедь, — начал свою карьеру с должности машиниста. Был членом партии и, как таковой, под контролем НКВД, устраивал в железнодорожных мастерских и на станциях встречи знатных иностранных гостей. Мастерские украшались цветами, рабочим раздавалась новая спецодежда. Иностранцев встречали торжественно, а после их отъезда новая спецодежда отнималась и все приходило в прежний вид.
Вот почему никто из иностранцев понятия не имеет о том, что происходило и происходит в СССР.
В 1937 году я был арестован. Эта было время чистки на железных дорогах. Донецкий район долго держался, но и до него дошла очередь. Директора дороги Яковлев, Любимов, были вызваны в Москву. Когда они вернулись, начались аресты. Начальник НКВД Кочергинский арестовал из 45 000 рабочих около 1 700. Их судил железнодорожный суд.
Председатель: Что такое железнодорожный суд?
Лебедь объясняет, что при каждой крупной железнодорожной сети имеется учреждение, которое ведет следствия и выносит приговоры.
Мэтр Нордманн: При царе было то же самое!
Адвокаты Кравченко протестуют.
Мэтр Нордманн: Когда вы говорите «НКВД», то это по-французски значит — министерство внутренних дел. Во Франции имеется то же самое.
(Публика шумно протестует.)
Мэтр Гейцман объясняет разницу: министерство внутренних дел во Франции не судит и не выносит приговоров.
— Меня арестовали без всякого права на то, — продолжает Лебедь. — Только в 1939 году я узнал, что арест был незаконным. Меня били, заставляли признать вину, которой я за собой не знал. Мне давали подписать бумагу, говоря: здесь немного, всего три-пять лет! Отработаешь, возвратишься. Но я не подписал. Тогда судебный следователь меня бросил в подвал.
Председатель: Следователь или полиция?
Мэтр Гейцман объясняет, что это в России делает судебный следователь. Лебедя предупредили, что, если он будет упорствовать, жена его также будет арестована. Тогда он бумагу подписал, даже не прочтя ее.
В марте 1939 года состоялся суд. Военный трибунал Харьковского округа вынес приговор: расстрелять.
Председатель: За что же?
Лебедь: Ни за что. Вынесли приговор по статьям 54–11, 54-7 и 54-8 — участие в контрреволюционных организациях, попытке свергнуть советскую власть, вредительство.
Далее свидетель переходит к рассказу о своем тюремном сидении, о болезнях, о паразитах. В один прекрасный день трибунал пересмотрел свое решение и постановил выпустить Лебедя, но тем не менее он все оставался сидеть. Несмотря на полную реабилитацию, он был выпущен только в мае 1941 г., за месяц до войны, совершенно больным:
Мэтр Изар: Вот какой суд в СССР!
Мэтр Нордманн: Но-но, не преувеличивайте!
Мэтр Изар: Это не мы преувеличиваем, это НКВД преувеличивает, по-моему!
Мэтр Гейцман просит свидетеля рассказать о голоде на Украине.
Лебедь: В 1932—33 гг. я состоял членом «эпидемической тройки». (Движение в зале.) Мы работали в Славянске по борьбе с тифом. Ежедневно убирали трупы из вагонов, с улиц, с путей, в это время государство начало продавать хлеб в свободных государственных лавках: по карточкам он стоил 70 коп. кило, а в этих лавках 2 р. 80 к. Люди умирали иногда в очередях.
Внезапно председатель обращается в сторону ответчиков: