— Где сила добра, и где сила зла — это вам надо решить! — заканчивает Кравченко свою речь.

Редактор «Лэттр Франсэз», Клод Морган, волнуясь и краснея, пытается свернуть на совершенно новую дорогу: он говорит о резистансе. С пафосом вспоминает он о расстрелянных немцами соратниках, о том, как возникла «Лэттр Франсэз» и как трудно было издавать ее во время оккупации. Декур, один из ее основателей, был расстрелян.

— Его тень взывает к вам! — говорит Морган председателю.

Однако, подробно рассказывая героическую эпопею «Лэттр Франсэз», Морган почему-то умалчивает об одном из главных ее зачинателей, Жане Полане, который, как известно, некоторое время тому назад ушел из этой газеты, обозвав ее руководителей лгунами.

Морган подчеркивает все время то обстоятельство, что он сам — француз, товарищи его — французы, газета — французская, и иностранцу неуместно давать французам во Франции уроки жизни и чести.

После его речи председатель объявляет перерыв.

Восковое лицо Вюрмсера искажается нервной улыбкой, когда, после перерыва, председатель дает ему слово.

— Мой долг журналиста, резистанта и француза, — говорит Вюрмсер, — был прочесть роман Кравченко. Я утверждаю, что американской своей книги он не писал. Может быть, он перевел американский текст на русский язык (по-русски книга вскоре выйдет), — это самое большое, что он мог сделать.

Кравченко — это Дорио! — восклицает Вюрмсер. — Он — враг своей страны, а следовательно, и нашей. Каждый, кто антикоммунист, в то же время — антифранцуз…

Мэтр Изар, адвокат Кравченко, вскакивает с места при этих словах и вздевает руки к небу. Председатель призывает к порядку. В публике гул.

— Что это за издательство, где Кравченко выпустил свою книгу? Это издательство издает Буллита, который призывает к войне, воспоминания немецких генералов, мемуары секретаря Лаваля. Тем, что Кравченко в апреле 1944 г. предал советскую власть, он, быть может, задержал высадку союзников во Франции!.. (Протесты в публике. Гул.)

Я, как француз, вижу в нем пятую колонну… Его свидетели расскажут нам сказки про концлагеря. Может быть, нам скажут, что наши товарищи были сожжены не в Бухенвальде, а на Кубани… Если от этого господина отнять его книгу, то от него не останется ничего, в то время, как за каждым из нас — действия резистантов!

Этот процесс нелеп: пропагандист, оплаченный иностранной державой, судит писателей. Мы — французы, и это недопустимо.

Вслед за речью Вюрмсера председатель предлагает ответчикам задать Кравченко ряд вопросов. Вюрмсер, с помощью своего адвоката, ставит Кравченко следующий:

— Расскажите содержание «Кукольного дома».

В публике недоумение. Переводчик Цацкин, заменивший в этот момент г. Андронникова, переводит:

— Как скончался дом куклы?

Кравченко недоумевает. Его личный переводчик хочет ему что-то объяснить:

— Я требую, чтобы ему не подсказывали! — кричит Вюрмсер.

— По-русски это называется иначе! — кричит мэтр Изар.

— Скажите мерзавцам, чтобы не хамили! — кричит Кравченко, понимая, что ему хотят расставить западню.

— Какой дом? — переспрашивает ничего не понявший переводчик. — Какие куклы?

— Это Ибсен! — шумит зал.

Оказывается, в книге Кравченко есть упоминание о женщине, судьба которой похожа была на судьбу «Норы».

Вюрмсер, чтобы доказать, что Кравченко не писал своей книги, ловит его на незнании ибсеновской драмы. Но Кравченко объявляет, что отвечать на такие вопросы не будет:

— Здесь не московский процесс! Я требую, чтобы прекратилась эта комедия!

Тогда Вюрмсер предлагает Кравченко ответить на другой вопрос:

— Назовите революционные драмы Достоевского.

Кравченко ударяет кулаком по столу. Он бледен. Мэтр Изар спокойно отвечает:

— Посмотрим, как завтра ваши свидетели будут отвечать на наши вопросы.

После этого инцидента адвокат «Лэттр Франсэз» произносит длинную речь, где прославляется коммунистическая пария, Торэз, Марта и др.