– Ого, этот тип добьется, что его пошлют подальше.

И все его коллеги по банку тоже покатывались со смеху. Подумать только, ведь Эдуар – один из их боссов. Господи, до чего же я глуп. Должно быть, сам он и сделал пометку на моем счете. Типа: «Прояви к нему повышенное внимание, он добился, что его послали подальше… Никаких шуток, прошу тебя!» Проблема моего банкира заключалась в том, что он не представлял себе, как полагается обслуживать клиентов, посланных подальше. Да, в этом-то и состоит трудность. А этот кретин не нашел ничего лучше, чем вообще не спрашивать меня, как поживает Тереза, хотя он спрашивает об этом каждый раз уже добрых восемь лет. Слишком многозначительное молчание. Да, тактичность его подвела. А что еще хуже, тот факт, что он не задал мне этого вопроса, сфокусировал мое внимание на Терезе, на том, что тот факт, что она не оценила по достоинству мои сардины, стал предметом всеобщего достояния. Я не смог сдержаться:

– Ну а почему вы не спрашиваете, как поживает Тереза?

Я добивал его, кретина. Он сразу же понял, в какую западню я его загнал. Что делать? Изображать ли полное неведение или признаться, что ему все известно? Разумеется, он пошел на хитрость:

– Ах да! И как это я забыл… а как поживает Тереза?

– Она меня бросила… Я думал, вы знаете об этом.

– Э, нет… вообще-то, да.

Да, сбил я тебя с толку. Если бы в природе существовал цвет краснее красного, банкир бы стал такого цвета. Я сразу же подумал о своем дедушке, который любил присказку «красный как кумач». Он считал, что Кумач – самый стыдливый человек на свете. Короче говоря, передо мной был банкир, полностью готовый предложить мне услуги по обналичиванию денег. Я положил их в карман. Я изображал из себя раздраженного клиента, а поскольку он знал, что его шеф мой лучший друг, он чуть не наделал в штаны. Но, вспомнив про Конрада, я, уходя, извинился и горячо поблагодарил его за трогательное участие и за высокий профессионализм. Наверное, я слегка переборщил, потому что, если бы мне сказали нечто подобное, я бы не колеблясь решил, что надо мной издеваются. Он же с облегчением вздохнул. Удивительно, что те, кто весь день подхалимничает, принимают все за чистую монету, когда сами становятся объектом подхалимажа.

И тут…

И тут мне показалось, что я увидел знакомую спину. Но не Эдуара. Я машинально рванулся по направлению к этому ставшему привычным для меня силуэту, когда, почти настигнув его, я узнал Мартинеса. Теперь этот мудак пытается внедриться в мой банк. Я почти было развернулся (ведь я был у себя дома), но внезапно одна деталь изменила мои «намерения. Мартинес сбрил усы. Он стоял, повернувшись в три четверти, и мне было видно его лицо, тогда как меня он не замечал. Я быстро купил газету типа «Геральд трибюн» и притаился на огромном кожаном диване. Теперь, конечно, он был знаком мне не так хорошо. Я инстинктивно спрятался, чтобы привыкнуть к его новому образу. В конце концов, я пошел на это по доброй воле. На самом деле мне хотелось пошпионить за ним. Человек, который сбривает усы, – в этом есть нечто странное. Это подозрительный тип. Особенно Мартинес, поскольку усы были источником его жизненной силы. Такие заметные эти усы. всегда ухоженные. Я вспомнил вчерашний вечер, – может быть, какая-то травма толкнула его на это отклонение от нормы? Однако он выглядел прекрасно, даже помолодел. Открытая улыбка. Я даже подозревал, что он насвистывает. Когда он закончил финансовые операции, я пошел за ним следом, но экс-усач нырнул в такси, которое по странному стечению обстоятельств стояло возле банка.

Я сбился со счета событий, произошедших сегодня, поскольку день оказался на редкость насыщенным. Даже чересчур калорийным, поскольку зрелище безусого Мартинеса настолько переполнило чашу, что мне даже расхотелось сардин. Я вернулся домой с деньгами в кармане, счастливый в предвкушении разгадки тайны. В конце дня я отправился за Конрадом. Я тут же выложил ему новость. Он застыл, разинув рот. Я все поставил на эту минуту, и ничто не могло мне доставить большей радости, чем нескрываемый энтузиазм Конрада; нас интересовало одно и то же. Мы оба согласились, что за этим сбриванием усов что-то кроется. К несчастью, все это было крайне не вовремя. Мне предстояло заняться Эдуаром. Тогда я поручил Конраду разузнать как можно больше относительно мотивации данного поступка. Он принял поручение близко к сердцу, довольный, что ему доверяют. Правда, он обиделся на меня, когда вечером появился Мартинес в сопровождении своих усов. Я отпрянул, Конрад бросил на меня вопросительный взгляд, в котором читался укор. Бедняга, он решил, что я над ним издеваюсь. Он не подозревал, до какой степени я люблю его и ни за что не стал бы смеяться над ним. Я извинился перед мошенником с накладными усами и увлек Конрада на кухню. Я попросил Эглантину на минуту приостановить приготовление щей для проведения совещания.

– Клянусь тебе, днем он был без усов…

– Ты смеешься надо мной?

– Конрад! Обещаю тебе… Я с ума схожу… послушай, я должен уходить, мне нужно позаботиться об Эдуаре. Займись этим и верь мне!

– Хорошо. Но мне-то что делать?

– Потяни за усы. Наверняка наклеенные.

– Ладно…

– Я буду все время о тебе думать… Удачи.

Самым неприятным для меня было то, что это дело оказалось пущенным на самотек. Вот всегда так, скучаешь до посинения, делать нечего, а тут, когда наконец что-то происходит, нет свободного времени. Ну почему принято считать лучшими друзьями тех, кто впадает в депрессию в самое неподходящее время? В течение восьми лет ни один из близких мне людей не впадал в хандру, а тут Эдуар выбрал время, чтобы все испортить. Я грустно вздыхал… когда мне становилось не по себе, я пользовался новой тактикой и думал о Конраде. Помогать, любить ближних. Я также думал о Христе. Ему-то было проще, тогда все носили бороды.

Мне пришлось как следует попотеть, чтобы внушить Эдуару, что было бы лучше встретиться не дома, а на нейтральной территории. Я был вынужден солгать и придумал предлог, что Конраду нужно повидаться с Миланом Кундерой. Разумеется, можно было привести и более правдоподобный предлог, но после бурных дебатов Эдуар согласился. По правде говоря, у него не оставалось выбора, поскольку я втайне пошел на шантаж, пользуясь Конрадом. Если Эдуар не согласится, я не могу дать ему гарантию, что буду по-прежнему держать Конрада у себя. Тогда он спохватился, стал преувеличенно любезным, даже выразил надежду, что мы выпьем за доброе старое время. Повел меня в какое-то невыразительное заведение под названием «Отверженные» на полпути между его и моим домом. Что-то на редкость мрачное, там даже кошек не водилось. Мне стало любопытно, почему он выбрал именно это место; наше старое доброе время было достойно лучшего. Эдуар объяснил мне: не то чтобы он очень любил это место, но здесь есть свои правила. А хорошие правила – это входит в плоть и кровь. Я кивнул. Мы уселись недалеко от барной стойки, чтобы не доставлять лишних хлопот официанту. Переход от ноля к двум клиентам в математике данного бистро мог квалифицироваться как большой взрыв. Я хотел немедленно приступить к серьезной дискуссии, которую обещал Жозефине, но Эдуар подвинулся поближе ко мне, чтобы рассказать об официанте. Да, это отдельный сюжет. Я слушал. Никто не знал, как его зовут; он отличался редкой необщительностью и являл собой тот человеческий тип, который действует на других настолько угнетающе, что при виде его возникает желание напиться. Это и лежало в основе маркетинга. Едва появлялся официант, вы сразу же признавали свое поражение. Управляющий время от времени заглядывал в бистро и умолял подчиненного выдавить из себя улыбку, ну хотя бы по субботам, но тот в качестве довода ссылался на объем торгового оборота, а это говорило само за себя. В конце концов управляющий приказывал оставить все как есть и даже повышал ему зарплату, опасаясь, что тот перейдет к конкурентам и будет демонстрировать у них свою постную рожу. Этого типа многие хотели переманить к себе. Но он предпочитал оставаться на старом месте, боясь, что попадет в атмосферу хорошего настроения и тем самым испортит себе карьеру. Да, Виктор, уныние – это тоже карьера!

Что ж, это правда.

Я все время кивал. О чем он мне рассказывает? Честно говоря, этот официант интересовал меня меньше всего, хотя, вероятно, все так и было на самом деле, поскольку я вливал в себя пиво кружку за кружкой, даже глазом не моргнув. Я боялся, что мне не хватит мужества перейти к разговору о Конраде. Я знал, что с мужеством у алкоголиков плоховато.

Неожиданно официант, который, по словам Эдуара, вообще ни с кем не разговаривал, произнес длиннющий монолог – целую речь, примерно следующего содержания. Его звали Шуберт, ему надоело постоянно делать кислую физиономию, и он решил нацепить значок, где было написано его имя. Он устал оттого, что нормальные отношения с людьми не складываются. В баре он выслуживался перед туго набитыми кошельками, которым приспичило излить душу. В обычной жизни, когда он улыбался, люди косо поглядывали на него. Он винил в этом себя: значит, его улыбка была слишком искусственной, слишком фальшивой. Постепенно, привыкнув ходить весь день с недовольной миной, он потерял все навыки общения с людьми. С тех пор как он в последний раз обменялся с девушкой телефонами, бог весть сколько бутылок было выпито. Запах женских духов утром, по пробуждении, казался ему кадром из черно-белого фильма. И одному богу известно, мечтал ли Шуберт о девушках. Ему казалось, что нет ничего прекраснее, чем этот дар природы, раскинувший в неге тело. Ему хотелось целовать ей ноги, говорить, что жизнь удивительна, по-идиотски хихикать. Он жалким образом пытался подкатиться к смазливым буржуазным дамочкам на выходе с концерта, предъявляя им удостоверение личности как доказательство его любви к искусству, но, увы, нынче это уже не котировалось. Гораздо лучше быть красивым парнем, чем потомком Шуберта. Но даже если какая-то рыбешка и проявляла к нему интерес, при слове «бармен» она исчезала. Он явно принадлежал к тем мужикам, которым нечего предложить. Любовь ведь ужасно меркантильна, любят лишь добавленную стоимость. А с его внешностью впору было не создавать, а разбивать семьи.

Однажды в самолете (он клялся, что это правда) большинство пассажиров выступило с петицией против него, было единогласно принято решение снять его с рейса перед самым взлетом. Бедняги жутко испугались, что он взорвет самолет. Самое ужасное, что все те, кто не пожелал любоваться его физиономией, тем самым спасли ему жизнь, потому что самолет рухнул в Индийский океан. При подписании петиции ни одному из пассажиров не пришло в голову, что прадядя этого изгоя с 1828 года покоится в непосредственной близости к Господу.