— Шесть тысяч пятьсот долларов, — сообщил владелец галереи, — и я могу сказать, сэр, что вы сделали хороший выбор, потому что это — не только замечательная картина, но и выгодное капиталовложение.

Нат быстро понял, что торговцы произведениями искусства — это всего лишь продавцы автомобилей, одетые в дорогие костюмы.

— Боннара очень недооценивают по сравнению с его современниками Ренуаром, Моне и Матиссом, [46] — продолжал владелец галереи, — и я предвижу, что цены на него в ближайшее время вырастут.

Ната не интересовали цены на Боннара, потому что он был любовник, а не сутенёр.

В этот вечер другая его любовница позвонила ему и сообщила, что она ложится в больницу. Он попросил человека в Гонконге подождать у телефона.

— Почему? — спросил он серьёзно.

— Потому что я хочу родить твоего ребёнка, — ответила его жена.

— Но ведь он должен родиться только в следующем месяце.

— Ему никто об этом не сообщил, — сказала Су Лин.

— Я сейчас еду к тебе, мой цветочек, — заторопился Нат, опуская обе трубки.

Когда ночью Нат вернулся из больницы, он позвонил своей матери и сообщил ей, что у неё родился внук.

— Отличная новость! — воскликнула она. — Как ты его назовёшь?

— Льюк, — ответил Нат.

— А что ты подаришь Су Лин на память об этом событии?

Он мгновение колебался, а потом сказал:

— Женщину в ванне.

Через несколько дней Нат сговорился с владельцем галереи на сумме в пять тысяч семьсот пятьдесят долларов, и Боннар был переправлен из галереи в его квартиру.

— Ты испытываешь к ней влечение? — спросила Су Лин, вернувшись из больницы вместе с маленьким Льюком.

— Нет. Я вообще-то предпочитаю худых женщин.

Су Лин встала, внимательно осмотрела подарок и высказала своё мнение:

— Она совершенно великолепна. Спасибо.

Нат был обрадован тем, что его жена оценила картину так же, как и он, а заодно и тем, что она не спросила, сколько эта дама стоит.

То, что началось как причуда во время поездки от Рима до Венеции и Флоренции вместе с Томом, быстро превратилось в настоящую страсть, от которой Нат не мог избавиться. Каждый раз, получив премию, он отправлялся на поиски новых картин. Его суждения о живописи оказались правильными, потому что он продолжал собирать импрессионистов, которые ему были по карману — Виллара, Писарро, Камуана и Сислея, — и вскоре обнаружил, что они растут в цене так же быстро, как финансовые капиталовложения, которые он подбирал для своих клиентов на Уолл-стрит.

Су Лин с удовольствием наблюдала за ростом их коллекции. Она не интересовалась, сколько Нат платит за своих любовниц, и ещё меньше — тем, как они растут в цене. Возможно, потому что в двадцатипятилетнем возрасте она стала самым молодым доцентом в истории Колумбийского университета и за год зарабатывала меньше, чем Нат за неделю.

Она больше не напоминала ему, что это отвратительно.

Флетчер хорошо помнил этот случай.

Матт Канлифф попросил его доставить какой-то документ для подписи в контору компании «Хиггс и Данлоп».

— Обычно я поручаю такое дело среднему юридическому персоналу, — объяснил Матт. — Но мистеру Александеру потребовалось больше месяца, чтобы договориться об условиях, и он не хочет, чтобы в последний момент возникли какие-нибудь заковыки, которые дадут им ещё один предлог, чтобы не подписать.

Флетчер рассчитывал вернуться через полчаса, потому что ему нужно было только получить четыре подписи под соглашением и завизировать эти подписи. Однако когда Флетчер вернулся через два часа и сообщил своему боссу, что документы не были ни подписаны, ни завизированы, Матт положил перо и посмотрел на Флетчера в ожидании объяснения.

Когда Флетчер прибыл в контору «Хиггса и Данлопа», его заставили ждать в приёмной, сказав, что партнёр, который должен подписать документ, ещё не вернулся с обеда. Флетчер удивился, потому что именно этот партнёр — мистер Хиггс — назначил ему встречу на час дня, и Флетчер пропустил свой собственный обед, чтобы не опоздать.

Пока Флетчер ждал в приёмной, он прочёл соглашение и ознакомился с его условиями. После достижения договорённости о приобретении контрольного пакета акций стороны не могли договориться о размере компенсации партнёру, и потребовалось много времени, прежде чем «Александер, Дюпон и Белл» и «Хиггс и Данлоп» смогли условиться об окончательной цифре.

В час пятнадцать Флетчер посмотрел на секретаршу, которая извинилась и предложила ему вторую чашку кофе. Флетчер поблагодарил её; в конце концов, не по её вине ему пришлось ждать. Но когда он ещё раз прочёл документ и выпил ещё три чашки кофе, то решил, что мистер Хиггс либо груб, либо непунктуален.

Флетчер снова посмотрел на часы. Было без двадцати пяти минут два. Он вздохнул и спросил секретаршу, может ли он пройти в туалет. Она на момент замешкалась, но потом протянула ему ключ.