Дело было так. Эмиль стоял у черной классной доски и решал очень трудную задачу: «74-7=?», а когда он с ней справился и сказал «Четырнадцать», учительница похвалила его:

– Молодец, Эмиль, можешь сесть на место.

Так он и сделал, но мимоходом подошел к учительнице, восседавшей на кафедре, и крепко поцеловал ее. Ничего подобного с ней никогда прежде не случалось. Покраснев, она заикаясь спросила:

– Почему… почему ты это сделал, Эмиль?

– Наверное, я это сделал по доброте душевной.

И слова эти стали в Леннеберге поговоркой. «Наверное, я это сделал по доброте душевной», – сказал мальчишка из Каттхульта, поцеловав учительницу, – говорили леннебержцы, а может, и сейчас еще так говорят. Кто знает!

На переменке к Эмилю подошел один из мальчиков постарше и хотел было подразнить его.

– Это ты поцеловал учительницу? – спросил он, презрительно усмехнувшись.

– Да, – подтвердил Эмиль. – Думаешь, мне слабо еще раз?

Но он этого не сделал. Такое случилось только один раз и никогда больше не повторялось. И нельзя сказать, чтобы учительница сердилась на Эмиля за этот поцелуй, скорее наоборот.

Эмиль вообще многое делал по доброте душевной. Во время перерыва на завтрак он обычно бегал в богадельню и читал «Смоландский вестник» дедушке Альфреда – Дурню-Юкке – и другим беднякам. Так что не думай, в Эмиле было немало и хорошего!

«Лучшая минута за весь день – это когда приходит Эмиль» – так думали все в богадельне: и Юкке, и Кубышка, и Калле-Лопата, и все другие несчастные бедняки. Юкке, может, и не очень все понимал, потому что, когда Эмиль читал ему, что в будущую субботу в городском отеле в Экеше состоится большой бал, Юкке молитвенно складывал руки и говорил:

– Аминь, аминь, да свершится воля твоя!

Но главное – это то, что Юкке и все другие любили слушать, как Эмиль читает. Не любила его чтения только Командорша. Когда приходил Эмиль, она запиралась в своей каморке на чердаке. И все потому, что однажды ей довелось сидеть в волчьей яме, которую вырыл Эмиль, и этого она не могла забыть.

Но ты, быть может, немножко беспокоишься, что с тех пор, как Эмиль пошел в школу, у него не оставалось времени на его проделки. Можешь быть совершенно спокоен! Видишь ли, когда Эмиль был маленький, занятия в школе бывали лишь через день. Вот счастливчик-то!

– Ну, чем ты теперь занимаешься? – спросил однажды дед Альфреда, старый Юкке, Эмиля, когда тот пришел читать ему газету.

Эмиль, немножко подумав, откровенно признался:

– Один день я озорничаю, а другой хожу в школу.

Быстро приближалась осень, все более пасмурными и мрачными становились дни в Каттхульте, во всей Леннеберге и во всем Смоланде.

– Ух, ну и стужа! – говорила Лина, когда в пять утра ей приходилось вставать и в темноте брести на скотный двор. У нее, конечно, был фонарь, чтобы освещать дорогу, но свет его казался таким одиноким и жалким среди всей этой серости.

До чего же было пасмурно – вся осень казалась сплошными серыми буднями. Как слабый огонек во мгле, освещали их лишь праздники на том или ином хуторе либо домашние экзамены.

Ты, я думаю, не подозреваешь, что такое домашние экзамены? Так вот, в те времена люди обязаны были хотя бы приблизительно знать, что написано в Библии и в катехизисе [14] . А потому пастору приходилось время от времени устраивать экзамен и выяснять, что прихожане знают и чего не знают, притом не только дети, которых принято было мучить экзаменами, но все в округе – и стар и млад. Такие вот домашние экзамены устраивались по очереди на всех хуторах в Леннеберге, и если экзамены сами по себе бывали не очень веселыми, то сопровождавшие их пиры – куда лучше. Приглашали всех без исключения, даже бедняков из богадельни. Приходил каждый, кто мог дотащиться до хутора: ведь после экзамена можно было наесться до отвала. И многих это особенно привлекало.

Однажды в ноябре домашний экзамен должен был состояться в Каттхульте, и от этого все повеселели, особенно Лина, которая любила, когда на их хуторе бывал экзамен.

– Если бы не все эти вопросы… – говорила она. – Иногда я просто не знаю, что отвечать.

И в самом деле, Лина была не очень-то сведуща в библейских легендах. Пастор это знал и задавал ей самые легкие вопросы, потому что он был человек добрый. В прошлый раз он занятно и долго распространялся об Адаме и Еве, которые жили под кущами [15] райских садов и были самыми первыми людьми на земле. Пастор, ясное дело, думал, что все, и даже Лина, хорошенько выучили эту историю. И вот, когда настал черед Лины экзаменоваться, пастор весьма дружелюбно спросил:

– Ну, Лина, как звали наших первых предков?

– Тор и Фрейя, – и глазом не моргнув ответила Лина.

Мама Эмиля покраснела от досады, услышав глупый ответ Лины. Потому что Тор и Фрейя [16] – это ведь древние скандинавские боги, в которых жители Смоланда верили еще в языческие времена, несколько тысячелетий тому назад, задолго до того, как им довелось услышать о библейских преданиях.

– Ты как была, так и осталась язычницей, – сказала потом мама Эмиля Лине, но та стала защищаться: