— Вот ведь как, — удивленно произнес я. — Вроде бы и не касаюсь этого вашего «вибратора», а волоски на руке все одно дыбом встают. Интересно, интересно… А можно его сделать чуть пошибче? Чтобы волосы на большем расстоянии так топорщило?

— Можно, но зачем? — изумился Попов.

— Ну, руку-то незачем, а вот придумать аппарат, который топорщило бы так же, как волоски, было бы славно. Только подальше, конечно, чем сейчас.

Попов недоуменно уставился на меня. Я пояснил:

— Так ведь можно с корабля на корабль сигналы в тумане передать или ночью, когда фонари включать нежелательно. Скажем, противник рядом, а нам надобно скрытность сохранять…

И тут Александра Степановича, похоже, зацепило. Он вытянул руку и уставился на волоски, вставшие на ней торчком. Я молчал. Больше говорить ничего не буду — Попов должен считать, что до всего дошел сам, а то еще начнет тянуть меня в соавторы. Мне этого не надобно. У меня и так проблем выше крыши, чтобы еще и гениальным изобретателем в разных областях прослыть.

Морской полк разочаровал. Нет, он был уже сформирован и даже неплохо обучен, но до тех показателей, которые я поставил перед Рыльским, было ой как далеко. Пятидесятиверстный марш преодолели всего лишь шестьдесят процентов рядовых и унтеров и не более половины офицеров. Треть солдат вообще не умели плавать, а из тех, кто умел, выйти на дистанцию в милю ни один не рискнул. Отстрелялись также из рук вон плохо. Ножевого боя никто не знал, а пластунским худо-бедно владели человек пятнадцать, которых тренировал сам есаул Хряпов. Я три дня с каменным лицом гонял всех в хвост и гриву, затем устроил разнос офицерскому составу и дал еще полгода. После чего уехал в Петербург — продолжать подготовку к войне…

В конце августа ко мне приехал выпросившийся от начальства Мосин. Его стажировка закончилась, еще когда я только отправлялся в Трансвааль, и с того момента он успел много чего напридумывать. Мы целый вечер просидели с ним, обсуждая его изобретения, причем я не столько давал советы — откуда мне что знать в конструировании оружия? — сколько задавал… всего два вопроса: «А это не сломается в самый неподходящий момент?» и «А не шибко ли дорого это обойдется?». Впрочем, задавал не зря, потому что после них Сергей Иванович, как правило, резко замолкал и начинал яростно теребить бороду.

Единственная интервенция, которую я рискнул ему сделать, — это небольшой рисунок, набросанный мною после дифирамбов Мосина пулемету Максима, с коим он ознакомился, будучи в Англии. Мосин исчеркал множество листов своими проектами пулемета, построенными так же на принципе использования отдачи. Я долго его слушал, а затем взял листок и нарисовал… поршень паровой машины.

— Что это, Алексей Александрович? — недоуменно спросил Мосин.

— Вообще-то поршень паровой машины, — признался я.

Он пару минут разглядывал мой рисунок, как видно пытаясь понять, к чему бы это, затем осторожно спросил:

— Вы хотите, чтобы я занялся усовершенствованием паровой машины?

— Ну что вы, Сергей Иванович, — рассмеялся я, — упаси боже! Просто, когда вы мне рассказывали об использовании отдачи для перезаряжания оружия, я вдруг подумал: то, что творится в стволе ружья при выстреле, очень напоминает то, что происходит в цилиндре паровой машины. А там использование образующейся энергии идет несколько по-другому.

Мосин еще некоторое время подумал и качнул головой:

— Да, я вас понимаю, но в стволе роль поршня играет пуля, которая и исполняет свою работу, улетая к цели, и никакой более поршень в ствол ружья не засу… — Он уставился на меня, похоже оторопев от какой-то пришедшей ему в голову мысли.

Я молчал. А Мосин спустя несколько секунд схватил мой листок, торопливо нарисовал над поршнем и цилиндром ствол и вылетающую из него пулю, а затем двумя яростными движениями соединил поршень и ствол схематической трубкой.

— Господи, — прошептал он, — как интересно-то…

Так что я проводил его полным новых идей и проектов.

Несколько раз встречался с племянником, но на бегу. Николай во всей этой суете чувствовал себя потерянным, однако досаждать мне не решался — видел, что я весь в мыле.

А в середине сентября меня вызвал государь и мрачно сунул мне бланк правительственной телеграммы:

— Вот, читай. Граф Розбери, похоже, по твоей милости поста лишился. Это уже новый прислал, Норткот, который граф Иддесли.

Я молча прочитал телеграмму и вернул брату. Если отставить всякие словесные кружева, англичане осведомлялись, какого черта эти русские встали в позу и не пора ли окатить себя бадьей холодной воды и сесть за стол переговоров, чтобы обсудить все возникшие разногласия.

— В Лондон поедешь, — отрезал брат. — Сам кашу заварил — сам и расхлебывай.

В Санкт-Петербург я вернулся в феврале. И не один. Сопровождали меня Пироцкий, которого я командировал в САСШ к Эдисону, самому разрекламированному электрику мира, на переговоры о производстве и закупке динамо-машин для будущей гидроэлектрической станции, а также привезенный им с собой молодой американский инженер и, как он говорил, изобретатель в области электричества, сербского происхождения по имени (представьте, как я охренел) Никола Тесла!