— Ничего вроде отношения с арабами, — ответил Аким. — Они нефтью богатые. Хотя мебель от них не каждый день завозят. Выпить бы, умотался я. С устатка, а?

— У меня ничего нет.

У Шурочки всегда имелось спиртное, но бутылки она прятала с такой лиходейской изощренностью, что Аким после десятка тщетных попыток отыскать спрятанное занятие это бросил как безнадежное. В тресте есть один чудак, так тот приловчился: только жена за порог, он сейчас же команду собачке (собачку Мишкой звать): — Ищи, Мишутка, голова трещит! — Мишка швырь-швырь носом и побежал по комнатам. Найдет и лаем зальется. Распрекрасное дело! Аким одно время даже собирался купить или выпросить у кого-нибудь такую же собачку, но, во-первых, Шурочка восстала («не выношу запах псины!»), во-вторых, трестовский приятель отсоветовал затевать такую операцию: на дрессировку Мишки, сказал он, было убито три года и все одно мастерство кобеля еще под вопросом — самогон, например, он не берет или не хочет брать по причине исключительно мерзкого духа. И вообще в этой собачьей работе не исключен брак. Так что выгодней иногда утречком перебежать дорогу в магазин.

— У тебя есть, конечно, — сказал Аким со вздохом. — Но ты же не дашь?

— Не дам!

— Зато у меня есть, прикупил по дороге.

— Это по какому же случаю прикупил-то?

— Иванова встретил. Помнишь Иванова, он со мной в группе учился? Важный теперь человек, ручка у него с золотым пером и записная книжка крокодиловой кожи. Из Африки он только что.

— Кто из Африки?

— Ну, Иванов. Он все студенчество в драных джинсах проходил, а теперь весь с иголочки.

— Тебя вот никуда не пошлют.

— Я здесь нужней, Шурик.

— Ну, и что этот самый Иванов? — Шурочка сидела в усталой позе, опершись подбородком на руку, и недвижным взглядом смотрела в окно. — Иванов, говорю, причем?

— В гости собирался забежать, он начальник производственного отдела в главке. «Хочу посмотреть, Акиша, как ты живешь». Зашли, купили, а он вспомнил потом, что в другое место срочно ему надо. Адресок записал, телефон. Далеко пошел Иванов-то. Мать моя все жалела его, все подкармливала…

— Мать твоя без выгоды никого жалеть не станет. Значит, выгода была подкармливать.

— Ты его не помнишь, Иванова?

— Не помню! — Шурочка закаменела в горестной и усталой позе. Аким тишком подался на кухню соображать насчет закуски.

Водка была теплая и отдавала бензином. «В цистернах они ее возят, что ли!? — сердито размышлял Бублик. — Им некогда цистерны полоскать, заразы!»

На улице зажигались фонари, горели они бледным светом, выбеливали окна, по стенам ползли, растекаясь, сполохи автомобильных фар. Слышно было, как под окном укладывались спать воробьи — они давно нашли там дырку и устроили гнездо. Через открытую форточку тянуло сыростью.

Бублик хотел сбросить с души тяжесть, но тяжесть не уходила и хмель не бодрил. Мысли упорно возвращались к Иванову, встреченному на перекрестке среди людского потока. «Разбередил душу, пижон!» Зависть к благополучию однокашника имела, конечно, место, но и не только зависть давила сердце, не уходило из памяти никак одно событие многолетней давности. Случилось это на выпускном вечере в большом зале городского ресторана. За отдельным столом на возвышении разместилось институтское руководство. Декан строительного факультета, профессор Кульков, осанистый и большой, с красным цветком в лацкане, вручал дипломы. Духовой оркестр играл туш. Раздавали дипломы по алфавиту, но Акима позвали предпоследним, когда оркестр уже наяривал вразброс нечто вроде краковяка и у декана в лацкане завял красный цветок. Потом начался торжественный обед, и произнесено было немало хороших слов о назначении и роли строителя в нашем обществе. Васька Иванов высунулся со своей речью, когда народ уже загомонился, но скоро наступила тишина, потому что говорил Васька не в тон: он — каялся. Тут-то и узнал Бублик, почему он да еще Игорь Трегубов, сын видного человека, не по алфавиту, а позже всех получали дипломы. Оказывается, на заседании Государственной комиссии Васька Иванов, представляющий институтский комитет комсомола, встал и ляпнул, что они посоветовались в своем кругу и хотели бы настоятельно просить уважаемую комиссию не давать дипломы двум лоботрясам — Акиму Бублику и Олегу Трегубову и не присваивать им звание инженеров, поскольку выпускать их — значит, идти на прямой и сознательный обман общественности. Среди высоких товарищей возникло замешательство. Все, само собой, имели представление, кто такие Бублик и Трегубов, но никакая власть и никакие полномочия, даже чрезвычайные, не могли в данную минуту зачеркнуть их высшее образование: ведь экзамены были сданы, защищены проекты и оценки были четко проставлены во всех ведомостях, скрепленных подписями и печатями. Иванову в его неожиданной просьбе, конечно же, отказали, но дискуссия в Государственной комиссии длилась целый день. Иванова убеждали на разные лады в том духе, что, с одной стороны, он, безусловно, прав, но, с другой же стороны, безусловно, не прав.

Аким поначалу не разобрался, о чем идет речь — он еще до торжества успел накоротке хватить пару стаканов вина в буфете — но когда же до него дошла сквозь легкий шум в голове суть происходящего, он почувствовал, что уши его горят.

Ваську Иванова силой сажали на место, но он опять вставал и с пьяной настойчивостью желал закончить свое выступление. Иванов каялся в том, что тоже грешен: общественность поручила ему вытянуть Акимку Бублика во что бы то ни стало, он и тянул его все пять лет без перерыва. А зачем, спрашивается, тянул? И кого мы все вместе обманывали? В конечном счете, себя и государство. Обманули, а дальше?

Бублик, оскорбленный до глубины души, встал и, больно задевая колени сидящих в ресторанном зале, стал пробираться к выходу, надеясь втайне, что сейчас ему загородят дорогу, обнимут коллективом и утешат, но его не задержали и уговаривали больше для вида; и многие почувствовали себя спокойней, когда он ушел, придерживая рукой твердые корочки диплома, спрятанного во внутренний карман пиджака. Настроение было праздничное, и никому не хотелось мучиться угрызениями совести.

В вестибюле ресторана швейцар с желтыми галунами на штанах, породистый и при усах, спросил участливо:

— Заболел, сынок?

— Голова что-то… — ответил Аким и покашлял в кулак, раздувая щеки с выражением крайней усталости.

— Учеба, она легко не дается, — сказал швейцар, перетаптываясь у широких парадных дверей. — От таких нагрузок свихнуться можно — были случаи. Но теперь отдохнешь, сынок. Высшее образование — это ведь счастье.

Аким сунул швейцару три рубля в благодарность за сочувствие и решительно шагнул на улицу.

Ночью подморозило, лужи покрыл ледок, матовый по краям и черный в самой середке. Льдины напоминали морские раковины, разбросанные на пустыре за школой. Земля лениво дымилась оттаивая. Дома впереди качались и плыли в мареве, будто пароходы по утренней реке. Воздух был ядрен, резок и шибал в нос, как свежий квас.