Септимий придержал лошадь и повернулся к застывшему с открытым ртом другу.

— Ну? — с улыбкой спросил он. — Что скажешь?

— Всемогущие боги, Септимий, я не думал, что он такой… такой…

— Большой? — подсказал центурион.

— Скорее потрясающий, — ответил Аттик; теперь капитан понял, что раскинувшийся перед ним город действительно может быть центром силы, которой покорился весь полуостров. — Отец моего отца сыпал проклятиями при упоминании о Риме, когда римские легионы пришли в Локри. Он считал их и город, откуда они явились, злейшими врагами всякого грека, — продолжал Аттик, качая головой в знак несогласия с убеждениями деда.

Пока они пересекали оживленный центр, торговый и политический, Септимий называл окружавшие площадь здания. Слева находился храм Весты, высокое круглое святилище непорочной богини семьи и домашнего очага. Внутри, рассказывал Септимий, девственные весталки поддерживают священный огонь, который служит символом жизни и который через восточный проход храма связан с вечным источником — солнцем. В прежние времена весталки были дочерьми римского царя, но теперь они принадлежат к знатным римским семьям и дают тридцатилетний обет безбрачия, чтобы вступить в единственную жреческую касту женщин. Весталки и их семьи окружены почетом и уважением.

Рядом с храмом располагалась Регия. Изначально это был дом римского царя, но теперь, когда власть принадлежит сенату, здание стало резиденцией верховного понтифекса, или верховного жреца Республики. Внутри внушительного прямоугольного здания хранились щит и копье бога войны Марса — и именно под сенью этих символов верховный жрец объявлял божественные законы и поддерживал «мир богов». Аттик с благоговением внимал рассказу Септимия о том, что в минуту опасности копье, хранившееся за стенами этого здания, начинает вибрировать — сам бог Марс предупреждает об угрозе Риму.

Молодые люди свернули налево, следуя за старшим консулом, и по диагонали пересекли площадь. Они миновали «пуп города», или официальный центр Рима, откуда отсчитывались все расстояния как в самом городе, так и во всей Республике. «Пуп» представлял собой ничем не примечательный мраморный обелиск высотой шесть футов и диаметром пять футов, и Аттик почувствовал, что его намеренная скромность в сравнении с окружающими зданиями лишь подчеркивает его значение как центра всего цивилизованного мира.

Септимий указал на здание в северо-восточном углу площади, куда они направлялись, — Гостилиевую курию, в которой собирался сенат и которая считалась центром политической жизни Рима.

Курия возвышалась над своими соседями, а ее величественный фасад — символ власти и порядка — доминировал на северной стороне Форума. Аттик оторвал взгляд от великолепного вида и посмотрел на старшего консула, ожидая приказа спешиться перед входом в курию.

Приближаясь к зданию сената, Сципион исподтишка поглядывал на ступени курии. Его дом находился всего в полумиле от Форума, на северном склоне Капитолийского холма, что поднимался слева от них, и именно туда держал путь консул. Стоявшие на ступенях курии сенаторы узнали консула, и несколько самых молодых членов сената поспешили к нему, желая узнать причину внезапного возвращения, тогда как другие — Сципион знал, что они симпатизировали его врагам, — бросились к входу в здание, чтобы предупредить о появлении старшего консула. Когда лошадь Сципиона поравнялась со ступенями, консула окружили несколько человек в шерстяных тогах, которые обычно носили сенаторы, хотя могли позволить себе более изысканную одежду.

— Старший консул, — начал один из сенаторов, — мы не ожидали тебя раньше следующей недели. Что случилось?

— Терпение, Фабий, — с улыбкой ответил Сципион. — За последние два дня я преодолел большое расстояние и теперь хочу принять ванну и переодеться, прежде чем выступить перед сенатом с важным сообщением. Пожалуйста, проинформируй всех, что я вернусь после полудня, — прибавил он, прекрасно сознавая, что все, кто присутствует в городе, обязательно захотят услышать новость из первых рук.

— Хорошо, старший консул, — ответил Фабий.

Молодой сенатор, недавно избранный магистратом, с трудом сдерживал любопытство.

Фабий и остальные отвернулись от старшего консула и начали подниматься по ступенькам курии. Сципион с удовлетворением отметил, как они оживленно обсуждают, что это может быть за «важное сообщение», о котором он упомянул. Старший консул не сомневался: скоро весь сенат уже будет гудеть в ожидании новости — любопытство должно созреть внутри стен этого здания. Сципион будет оттягивать возвращение в курию до самого последнего момента, выжидая, пока нервы у всех натянутся, словно тетива боевого лука. И только потом объявит новость о блокаде карфагенян и об угрозе всей сицилийской кампании. Самый подходящий момент, чтобы выступить со своим предложением, представить сенаторам единственно возможное решение и не позволить противникам выдвинуть собственные аргументы. Это станет его очередным триумфом.

Гай Дуилий, младший консул римского сената, удобно устроился в первом ряду трехъярусного зала курии. Он был новус хомо, или новым человеком, — первым из своего рода, кого избрали в сенат. Этим достижением Дуилий очень гордился, причем не без причины, потому что всего добился своим трудом: за пятнадцать лет он из скромного новичка превратился во второе лицо Римской республики. Когда Дуилию исполнилось девятнадцать, его родители и две младшие сестры пали жертвами одной из многочисленных эпидемий, нередко приходивших в Рим из сельской местности, и он оказался единственным обитателем небольшой виллы на Аппиевой дороге. Эта жизненно важная транспортная артерия, соединявшая Рим с городом Брундизием на юго-востоке страны, была очень оживленной, и мимо ворот виллы, расположенной в четырех милях от столицы, постоянным потоком шли торговцы.