Забыв поставить рюмку, Рита вращала ее в пальцах, и в хрустале посверкивали смеющиеся лучики. Игорь Саввович смотрел на женщину и сердито думал о том, что мир сошел с ума, рехнулся, ослеп! Почему Рита незамужем? Где те тысячи и десятки тысяч мужчин, которые, увидев Риту, должны были затрепетать от счастья, идти за ней неотступной жениховской вереницей, пробивая ради Риты алмазные горы, превращая пустыни в оазисы, меняя течение рек, сражаясь на шпагах и пистолетах? Прикоснуться пальцем к руке женщины, ощутить пальцами сладостную нежность ее холеной кожи – только за одно это можно было идти под расстрел, напевая: «Гори, гори, моя звезда…»

– Знаешь что, старуха, – тихо сказал Игорь Саввович, – а ты агромадно красивая баба. – Он грустно помолчал немножко. – Тебя бы надо чуточку…

– Подпортить?

– Ага! Но думаю, не выйдет… Слушай, давай.напьемся.

– Давай… А сумеем? – Она оживилась. – Нужно только решить, почему напьемся. С радости? С горя?

Он тоже приободрился.

– Выбирай: горе или радость? Ну?

Рита молчала, и он медленно погасил улыбку. Они снова переглянулись, молча поставили рюмки на столик. Пить от радости они, естественно, не могли, а с горя…

– Дела! – протянул Игорь Саввович. – Интересное кино! Горе, а?!

Игорь Саввович не помнил, как отменили хлебные карточки: мать и отчим получали «ученый» паек, а когда он повзрослел, уже повсюду торговали пражскими и берлинскими костюмами. Квартира из пяти комнат, домработница, дача, автомобиль в шестнадцать лет, отец – ректор мединститута, мать – профессор. Поездки к морю, свой вход в квартиру, по утрам – букет цветов на столе. Савва Игоревич любил и любит Игоря, мать в нем души не чает; друзья ценят и уважают, девушки считают за честь пройтись с Игорем по улице. К тридцати годам Игорь Гольцов – заместитель главного инженера одного из крупнейших сплавных трестов в стране…

– Вспоминаешь? – рассеянно спросила Рита. – Обнаружил?

Она тоже, бедняжка, проверяла свою жизнь «на горе», и было предельно интересно, какие горести пережила за двадцать семь лет дочь летчика-испытателя Василия Хвоща? Неудачную любовь к студенту-первокурснику? Ошибку, когда тресту Ромсксплав не хватило на три недели горюче-смазочных материалов из-за того, что плановики под руководством Маргариты Васильевны просчитались? А может быть, доставлял тебе горе инженер Гольцов? Ну-с, держите речь, Маргарита Васильевна, дочь летчика-испытателя и директора средней школы, самой крупной в Ромске.

– Штой-то стало тревожно! – забавно выпячивая нижнюю губу, сказала Рита. – Штой-то не получается – пить с горя!

Настенные хромированные часы без цифр и делений на циферблате показывали тридцать пять минут второго, толстые стены довоенного здания хорошо хранили тишину большой и удобной квартиры, и поэтому было слышно, как звонко тикают часы, слегка похожие на страшные бергмановские часы из его знаменитого фильма «Земляничная поляна». В фильме у заведенных часов не было стрелок.

– Знаешь, почему ты сегодня пошел ко мне? – добродушно спросила Рита. – Хочешь, объясню, а ты только скажи, что это так… Не солжешь?

Он согласно кивнул.

– От лени, скуки и страха! – сказала Рита. – Лень и скуку отбрасываем! Сейчас поймешь, почему! – Она помолчала. – Что будем делать, Игорь? Я-то чувствую, как ты страдаешь, приходишь в отчаяние. А я… Я бессильна, Игорь, хотя знаю, как помочь… Будь ты моим, я бы справилась. – Голос женщины теперь вздрагивал. – Но я никогда не буду твоей… Так хоть на ночь прогоню твои страхи! Не мучься выбором – оставаться или не оставаться? Не обижай себя и меня… Помни: ты болен! Надо что-то делать!

Правда и только правда! Рита раньше Светланы заметила, что с Игорем Саввовичем неладно, несколько раз осторожно вступала в разговор, советовала сначала взять отпуск, а потом сама отказалась от этой мысли. О, как давно это было, и, может быть, два года назад, послушай он Риту, дело не зашло бы так далеко.

– Ты все сказала? – спросил Игорь Саввович. – Я ведь жду…

– Все! – ответила Рита. – Теперь скажи: права я?

– Права! – сказал Игорь Саввович. – Только никто не знает и, думаю, не поймет, что со мной…

Игорь Саввович напряженно размышлял о природе непривычной для города тишины в Ритином доме. Правда, были толстые стены, известные этим качеством всему городу, правда, тремя стенами дом выходил во двор и сквер, но такой тишины, как сегодня, и в этом доме никогда не было. Где шуршащие и фыркающие автомобили, гул реактивных самолетов, при взлете проносящихся над центром города, где гитары, транзисторы, сирены санитарных и пожарных машин, пьяные песни и голоса, цокоток дамских туфель, перемешанный с визгливым хохотом? Где дребезжанье и рокот подметальных автомобилей?