М. Л. БРАГИНСКОМУ *

Конец января 1923 г. Нью-Йорк

Милый, милый Монилейб * !

Вчера днем Вы заходили ко мне в отель, мы говорили о чем-то, но о чем, я забыл, потому что к вечеру со мной повторился припадок. * Сегодня лежу разбитый морально и физически. Целую ночь около меня дежурила сест<ра> милосердия. Был врач и вспрыснул морфий.

Дорогой мой Монилейб! Ради Бога, простите меня и не думайте обо мне, что я хотел что-нибудь сделать плохое или оскорбить кого-нибудь.

Поговорите с Ветлугиным, он Вам больше расскажет. Это у меня та самая болезнь, которая была у Эдгара По, у Мюссе. * Эдгар По в припадках разб<ивал> целые дома. *

Что я могу сделать, мой милый Монилейб, дорогой мой Монилейб! Душа моя в этом невинна, а пробудившийся сегодня разум повергает меня в горькие слезы, хороший мой Монилейб! Уговорите свою жену, чтоб она не злилась на меня. Пусть постарается понять и простить. Я прошу у Вас хоть немного ко мне жалости.

Любящий вас всех

Ваш С. Есенин.

Передайте Гребневу все лучшие чувства к нему. Все ведь мы поэты-братья. Душа у нас одна, но по-разному она бывает больна у каждого из нас. Не думайте, что я такой маленький, чтобы мог кого-нибудь оскорбить. Как получите письмо, передайте всем мою просьбу простить меня.

А. Б. КУСИКОВУ *

7 февраля 1923 г. Атлантический океан

Милый Сандро! * Пишу тебе с парохода, на котором возвращаюсь в Париж. Едем вдвоем с Изадорой. * Ветлугин остался в Америке. * Хочет пытать судьбу по своим «Запискам», подражая человеку с коронковыми зубами. *

Об Америке расскажу после. Дрянь ужаснейшая, внешне типом сплошное Баку, * внутри Захер-Менский, * если повенчать его на Серпинской. *

Вот что, душа моя! Слышал я, что ты был в Москве. * Мне оч<ень> бы хотелось знать кой-что о моих делах. Толя мне писал, * что Кожеб<аткин> и Айзенш<тат> из магазина выбыли. * Мне интересно, на каком полозу теперь в нем я, ибо об этом в письме он по рассеянности забыл сообщить.

Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждет меня, так и возвращаться не хочется. Если б я был один, если б не было сестер, то плюнул бы на все и уехал бы в Африку * или еще куда-нибудь. Тошно мне, законномусыну российскому, в своем государстве пасынком быть. * Надоело мне это блядское снисходительное отношение власть имущих, а еще тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу! Ей-Богу, не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу.

Теперь, когда от революции остались только хуй да трубка, * теперь, когда там жмут руки тем и лижут жопы, * кого раньше расстреливали, * теперь стало очевидно, что мы и были * и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать.

Слушай, душа моя! Ведь и раньше еще, там в Москве, когда мы к ним приходили, они даже стула не предлагали нам присесть. А теперь — теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался * и скрывается какой-нибудь ноябрь. * Ну да ладно, оставим этот разговор про ТЁтку. * Пришли мне, душа моя, лучше, что привез из Москвы нового… И в письме опиши все. Только гадостей, которые говорят обо мне, не пиши. Запиши их лучше у себя «на стенке над кроватью». * Напиши мне что-нибудь хорошее, теплое и веселое, как друг. Сам видишь, как я матерюсь. Значит, больно и тошно.

Твой Сергей.

Paris Rue de La Pompe103 (сто три) Атлантический океан. 7 февраля 1923.

А. ДУНКАН *

Вторая половина февраля — первая декада апреля 1923 г. Берлин

Isadora browning darling Sergei lubich moja darling scurry scurry.

Е. А. ЕСЕНИНОЙ *

22 апреля 1923 г. Париж

Совершенно невозможная вещь, чтобы я писал тебе тысячу раз и ты, дура, не отвечала.

Добро бы ты не знала адреса, Мариенгоф пишет же мне. Я получал его письма в Америке, в Париже и вообще везде по тому адресу, кот<орый> ему указывал. Не знаю, почему у тебя нет смекалки отправить мне хоть одно письмо через него или через Ваню * и написать, как вы живете.