Я сделал несколько глотков, закурил. Хороший коньяк, можно не закусывать, даже нужно. Как-то подарил отцу Сергея бутылку "Хеннесси" за двести долларов, а он стал закусывать селедкой…

— А вы тут, два часа сидите? — спрашиваю.

— Ты что? Мы тут все облазили… Такие кадры сделали. Сейчас Игорь залезет, скинет веревку, поднимет фотоаппарат и будет фотать оттуда…

— Зачем?

— Оттуда вид…

Игорь покарабкался по отвесной стене, держась на одних только руках; ногам зацепиться не за что. Засовывал пальцы в щели, подтягивался и опять искал, за что зацепиться. Добрался до маленького выступа, спустил веревку.

Антон допил коньяк, вылил последние капли на землю:

— Да, и это пройдет… Как верно, подметил Пушкин.

— Достоевский, — говорю.

— Что?

— Что сказал Достоевский? — крикнул сверху белорус.

Я задрал голову:

— Акустика… Все услышишь, да? Он сказал: "Красота спасет мир".

— Исторический казус! — крикнул Игорь. — Отдыхая в Переславле в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году Ф.М.Достоевский познакомился с известным лицедеем и бомбистом КрасОтой П.Д. Близкое знакомство, вскоре переросло в дружбу, и их часто встречали в казино или на процедурах. Павел Дмитриевич уверял Федора Михайловича в своей миссии. Теперь уже понятно, Федор Михайлович искренне верил — именно Павел Дмитриевич спасет мир!

Я посмеялся, но посмотрел на пустую бутылку и опять загрустил.

— Значит, все таки, наполовину пустая…

— Что ты говоришь? — Антон хотел читать свою книгу, но отвлекся.

— Не кажется ли тебе, что жизнь наша, подобна клейстеру в треснувшем сосуде? Сосуд, мы держим над головой, и липкая жидкость сочится из трещин, капает на волосы, заливает глаза…

— Однако ассоциации… — перебил Сергей. Он далеко, но слышимость здесь хорошая. — Ученые доказали: жизнь — набитый творогом носок. Мы держим его над сосудом с клейстером, и вот, только после этого уже…

— Не согласен, у тебя неверно соблюдена очередность. Так уже никто не делает.

— Я по другому не умею.

— О чем вы? — спросил бородач.

— О жизни Антон, о жизни…

Он задумался: — Вы совсем ничего не знаете о жизни… Я хирург, — сказал после долгой паузы. — Я даже спас нескольким людям жизнь… Но я не люблю людей… Зачем я стал врачом?

— Интересно, продолжай.

— У меня состоятельные родители. Даже очень. Но я таксую на "копейке", за копейки. Отец не хочет меня видеть.

— Так врач или таксист?

— Таксист. Уже четыре года. Сам по себе… ну и пусть! Я не видел их четыре года.

— Родителей?

— Пусть сам роется в кишках. Так и не привык. Мерзко. Мать звонила, говорит: "Приезжай. Поговори с ним", а я говорю: "Пусть перезвонит". А он не перезвонил.

— А ты?

— У меня тоже есть гордость.

Сергей подошел к нам, сел возле: — Чего замолчал?

— А ты говоришь, жизнь…

— Антон, за три года, ни разу не слышал от тебя слово — работа. То ты в Москве, в клубах каких-то, то в Карелии, то на Волге, то… На какие деньги?

— Есть тетка, дядя — брат отца.

— Вот видишь. Не так все плохо, оказывается, правда?

— Плохо. У меня было все. Трудно отвыкнуть. Но теперь я морской волк! Я капитан! И я могу выбирать!

— Отлично, — говорю. — Ты счастливый человек. Научился находить радость там, где…

— Да, — сказал он грустно, — я счастлив. — Вздохнул, посмотрел наверх: — А Игорь, обязательно разобьется.

До вершины ему метров десять, вниз падать, чуть больше. Специально выбрал самый трудный участок: стена гладкая, отвесная. Ноги Игоря болтаются над пропастью. Подтягивается на одной руке, замирает, вторая не спешит, гладит стену, пальцы нащупали выемку; переносит всю тяжесть тела на два пальца, подтягивается теперь на левой, и опять замирает. Наверное, профессиональные гимнасты, тоже могут, вот так, на одной руке — не знаю? Только однажды видел такое. Парень, тогда лихо крутил на турнике: выходы, солнышки, склепки, а потом сделал уголок (поднял ноги под прямым углом к туловищу), разжал кулак, повис на одной руке, и с большим трудом, но дотянулся подбородком до перекладины. Правда, он весил килограмм шестьдесят, а Игорь больше сотни.

Какая чудовищная сила в руках. И страшно и красиво и… Даже Сергей не смог скрыть восхищения: глаза загорелись, весь напрягся, вытянулся, как нить воздушного змея в сильный ветер.

— Вот так и в детстве, — говорит. — Думал, можно научиться, но… Тридцать раз я подтягивался в десятом классе, а он…

— А он?

— Больше ста.

— Не бывает такого.

— К сожалению бывает. К сожалению — потому, что, много шишек набил, пока понял: "Что позволено Марсу, то…"

— Ты никогда не рассказывал о нем. Почему?

— С ним все непросто… С ним всегда тяжело. Его бывает слишком много. Думаешь, даже иногда: может, лучше бы его не было совсем?.. А в другой раз… Знаешь, не могу себя представить без него… Я был бы другим. Я был бы не я.

— Расскажи. Какой он?

— Всегда одинаковый. Все люди разные, а он одинаковый. Я расскажу, как-нибудь, потом.

— А Саша? Расскажи про нее.

— Если бы мне кто-нибудь, про нее рассказал…