В то время как мы почтительно и с легким сердцем можем предоставить морским офицерам исключительное право ставить паруса, убавлять их и совершать всевозможные иные морские маневры, которые могут представиться им уместными, остережемся всецело предоставить на их усмотрение те общие муниципальные узаконения, которые касаются благосостояния всей массы нижних чинов; не будем уж слишком поддаваться влиянию их взглядов в делах, где вполне естественно предположить, что ими руководят давно упрочившиеся в них предрассудки.

Пока мы стояли в Рио, к нам на корабль порой заглядывали с берега посетители. Как-то раз на нашу долю выпала непредвиденная честь. В один прекрасный день молодой император дон Педро II [310] , обходя вместе со свитой гавань и посещая поочередно все военные суда, снизошел напоследок и до «Неверсинка».

Прибыл он на великолепной барже с гребцами, на которой было тридцать африканских рабов, кои, согласно порядку, заведенному в Бразилии, поднимались на ноги при каждом гребке, а затем, издав одновременный стон, опять опускались на банки.

Он восседал полулежа под балдахином из желтого шелка, подхваченного шнурами с зелеными кистями, что соответствовало национальным цветам Бразилии. На корме развевался бразильский флаг с большим ромбом посередине, долженствующим, быть может, напомнить форму кристаллов драгоценных камней, добываемых в глубине страны, а то и сам знаменитый «Португальский алмаз», найденный в Бразилии, в провинции Тежуко, на берегах Рио-Белмонте [311] .

Мы приветствовали их грандиозным салютом, от громовых раскатов которого затряслись колена дубовых книц, мы послали людей на реи и проделали весь тот ритуал, который положен императору. Республиканцы по отношению к коронованным особам выказывают иной раз больше учтивости, нежели монархисты. Быть может, причиной тому служит благородное великодушие.

Император был принят у трапа коммодором собственной персоной, облаченным в свой самый блистательный мундир с изящнейшими французскими эполетами. Его слуга все утро начищал ему пуговицы тряпкой с толченым известняком, ибо морской ветер — заклятый враг всякого металлического блеска, отчего и проистекает наблюдаемое за последнее время повальное ржавление офицерских палашей, так что их лишь с превеликим усилием удается извлечь из ножен.

Замечательно было наблюдать, как император и коммодор обмениваются любезностями. У обоих были chapeaux de bras [312] , которыми они все время помахивали. Инстинктивно император чувствовал, что почтенная личность перед ним является на море таким же монархом, как он на суше. Разве на боку у нашего коммодора не висела его парадная сабля? Ибо, хотя ее и не несли перед ним, она все же должна была быть парадной, поскольку выглядела слишком уж блестящей для сабли боевой. Табыла лишь гибким стальным клинком с простым удобным эфесом, как ручка ножа у бойца на скотобойне.

Кто когда-либо в полдень мог разглядеть звезду? Но короля вам редко приходится видеть без сателлитов. За юным императором тянулась великолепная свита; она так сверкала драгоценными каменьями, что, казалось, только что вынырнула из копей Рио-Белмонте.

Видели ли вы когда-нибудь конусы выкристаллизовавшейся соли? Вот точно так сверкали все эти португальские бароны, маркизы, виконты и графы. Не будь их титулов и того, что они составляли свиту своего повелителя, вы бы поклялись, что это все старшие сынки каких-либо ювелиров, удравшие от папаши с его драгоценностями.

По сравнению со слепящим блеском всех этих бразильских баронов как потускнело золотое шитье наших вельмож, офицеров кают-компании! А длинные рапиры всех этих маркизов, усыпанные бриллиантами на эфесах, положительно затмевали кортики младших сыновей из благородных семейств — кадетов, у которых они выглядели какими-то десятипенсовыми позолоченными гвоздями, заткнутыми за пояс.

И вот они все стояли на палубе — коммодор с императором, лейтенанты и маркизы, кадеты и пажи. На полуюте грянул духовой оркестр. Морская пехота взяла на караул; а высоко на реях, люди, взирая сверху на эту картину, разразились энергичным «Ура!». Марсовой, стоявший рядом со мной на бом-брам-рее, снял шляпу и начал усердно кивать головой в честь этого события, но все было напрасно — он был слишком далеко, чтобы кто-либо обратил на него внимание.

Какая жалость, что в добавление ко всем этим почестям великий почитатель португальской литературы виконт Стрэнгфорд [313] , англичанин, который однажды, если не ошибаюсь, был послан чрезвычайным послом в Бразилию; какая жалость, что сей муж не присутствовал на торжестве, ибо он без сомнения разродился бы чем-нибудь вроде стихотворения под названием «Стансы в честь Брагансы» [314] , ибо наш коронованный гость был несомненным Брагансой, состоящим в свойстве почти со всеми знатнейшими домами Европы. Его дед Жоан VI [315] был королем Португалии, а его сестра Мария [316] занимала в то время португальский престол. И в самом деле, он выглядел весьма достойным молодым человеком, заслуживающим всяческого уважения, каковое уважение ему радостно и оказывалось.

На нем был зеленый фрак, украшенный одной королевской утренней звездой на груди, и белые панталоны. На его треуголке красовалось одно ярко-желтое перо императорского тукана — великолепного, всеядного, ширококлювого пернатого бандита [317] , уроженца Бразилии. Обычно он сидит на самых высоких деревьях, откуда наблюдает за мелкой птичьей сошкой, на которую налетает ястребом. Тукан когда-то входил в варварские регалии местных индейских касиков [318] , а после возникновения империи перо этой птицы как символ перешло в регалии португальских монархов.