Я столько всего хочу узнать, у меня накопилось так много вопросов.

Когда я возвращаюсь в трейлер, Фиц обмахивается телефонным справочником, а Софи уже спит на диване.

– Как все прошло? – спрашивает он.

Я успела обдумать, что скажу ему – и, если уж на то пошло, Эрику. Скрывать мне, конечно, нечего, но не хочется обсуждать хрупкий мост, возведенный между мамой и мной, я боюсь его разрушить.

– Она оказалась не такой, как я представляла, – осторожно говорю я. – Но все прошло не так плохо, как я боялась.

– И какая же она?

– Моложе отца. Мексиканка. Выросла в Мексике.

Фиц хохочет.

– А ты еще завалила экзамен по испанскому!

– Замолчи.

– Она была рада тебе?

– Да.

Он неуверенно улыбается.

– А ты ей?

– Странное дело – не знать ничего о родной матери… Но в каком-то смысле это и нормально: она ведь тоже обо мне ничего не знает. Равновесие нарушил только мой отец. Он знал все, но ничего не говорил.

– Дедушка рассказывает все мне, – говорит Софи, и мы оба оборачиваемся на голос. Она сидит на диване с заспанным личиком. – Он уже вернулся?

Я присаживаюсь рядом и беру ее на колени. Мне в жизни так часто хотелось обнять ее: после особо слезливого фильма, или когда чудом удавалось избежать аварии под градом, или когда я просто смотрела, как она засыпает. Я не могла побороть в себе это желание. Каково бы мне пришлось, если бы ее у меня отобрали?

– И что же дедушка тебе рассказывал?

– Что он купил в супермаркете дешевый виноград, хотя сказал тебе, что купил настоящий. [18] И что это он положил твою белую блузку в стиральную машину, а она порозовела. Даже и не знаю, поместится ли дедушка тут со всеми нами.

Я смотрю на Фица.

– Дедушка не будет здесь жить, – говорю я Софи. – Помнишь, к нам на днях приходила полиция?

– Ты сказала, что они просто играют.

– Оказалось, это не просто игра, Соф. Дедушка совершил большую ошибку и причинил боль многим людям. И из-за этого ему придется… Он останется в…

Я не могу подобрать нужных слов.

Фиц опускается на колени возле нас.

– Помнишь, как ты бросила теннисный мячик в гостиную и разбила окно? Тебя тогда наказали. – Софи кивает. – Так вот, дедушка сейчас в таком месте, куда отправляют провинившихся взрослых. Такое у них наказание.

– Он разбил окно? – Софи вопросительно смотрит на меня.

«Нет, – про себя отвечаю я. – Только мое сердце».

– Он нарушил закон, – говорит за меня Фиц. – И поэтому ему придется побыть в тюрьме, пока судья не отпустит его.

Софи обдумывает услышанное.

– В тюрьму сажают плохих людей. Им надевают наручники.

– Наручников он не носит. И он не плохой человек, – говорю я.

– Так как же он провинился?

– Он забрал маленькую девочку и увез ее далеко от дома.

– Разве мама не говорила ей, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

Как я должна объяснить Софи, что порой опасность представляют не незнакомцы, а люди, которых мы больше всего любим?

– Это было давным-давно, – говорю я. – И эта маленькая девочка – я.

– Но он же был твоим папой, да? – Софи непонимающе мотает головой. – А папы могут возить своих детей куда угодно.

– Не всегда. – У меня в горле как будто сжимается кулак. – Я не могла видеть свою маму много лет. И очень по ней скучала.

– А почему ты не сказала ему, что хочешь домой?

Слишком сложно объяснить все это Софи. Она не поймет если я начну рассказывать, что он всем лгал и придумал для нас другие имена. Что люди, которых мы любим, не воскресают. Что я не могла попроситься домой, поскольку не знала, что пропала.

Теперь-то я знаю.

По пути в тюрьму Мэдисон-Стрит я думаю, будет ли Софи помнить об этой поездке в Феникс, когда вырастет. Сможет ли оживить в памяти колючки кактуса, похожие на волоски на женских ногах? Вспомнит ли свою бабушку? Не забудет ли своего деда, спрятанного в тюрьму?

На самом деле ей не придется все это помнить.

И за это отвечаю лично я. По большому счету, что обязаны делать родители, если не поднимать оброненные их детьми предметы – сорванную одежку, упавшие сандалики, детали конструкторов, ностальгические нотки – и возвращать их владельцам в урочный час?

Кто такой родитель, если не человек, который защитит тебя и наверняка расскажет всю правду?

Я мечусь по тесной комнатушке, пока туда не вводят отца. Не в силах смотреть ему в глаза, я сосредотачиваюсь на порезе на его лице. Как будто кто-то провел рыбацким крючком ему по щеке. Я беру трубку.