Только теперь, когда будильник будил ее к первой паре (а за окном – темень, и топят неважно – хоть и блатной дом), Настя думала: «А я сегодня увижу Сеньку!» И вскакивала, бодро мчалась на кухню, на запах дедова кофе.

Егор Ильич наливал ей чашечку, усмехался:

– Что, прижилась в университете? Смотрю, повеселела… И к первой паре стала ходить.

Настя опускала глаза:

– А у нас гайки закрутили. За посещаемостью как звери следят.

– Да уж, за вами глаз да глаз нужен, – соглашался дед. И, кажется, посматривал на Настю подозрительно. А она изо всех сил старалась погасить блеск в глазах и принять скучающий, равнодушный вид.

…Подруга Милка никогда не скрывала от собственной матери своих поклонников. Кого только ни водила в дом: и безумновзглядых художников, и непризнанных поэтов и даже молчаливых крепышей из автосервиса. И со всеми Милина мама дружелюбно беседовала, а некоторым странствующим (например, из Питера) путникам даже предоставляла кров. А у Насти дома – совсем не так. Издавна повелось: только Эжен – гость желанный. А прочие парни немедленно подпадают под въедливый рентген маминых и бабушкиных взглядов. И расспросов. А, покинув их квартиру, подвергаются беспощадной обструкции. Один – икнул, у второго – «глаза ушлые», третий – в слове «звонить» ударение неправильно ставит.

Сеня же в их семье, как сказала мама, «даже и не рассматривался». Он свою бесперспективность, видать, хорошо понимал, и потому Настя совсем не удивилась, когда Арсений попросил:

– Слушай, Настюш… Давай твоим не будем говорить, что мы встречаемся.

Настя вздохнула.

– Да ладно… – неуверенно сказала она. – Что я, не взрослая? Права на личную жизнь не имею?

– Имеешь, конечно. Только зачем нам проблемы? Что я, не помню, как твои весь десятый класс на меня волком смотрели?

– Ну… дед не смотрел.

– Мамы твоей достаточно, и Шапокля… то есть бабушки. Да и дед, уверяю тебя, в восторг не придет, если узнает.

– Да плевать мне на них! – отмахивалась Настя.

– Зато мне – не плевать, – хмурился Сеня. – Начнется сразу… «Лимита безродная на нашу кровиночку посягает…» Думаешь, приятно?

– А ты на меня… посягаешь? – кокетливо улыбалась Настя.

– Ну что ты! Я к тебе и подойти боюсь! – хмыкал Сеня. Шутливо закрывался рукой от ее красоты неземной, воровато выглядывал из-под локтя…

Глаза его сияли, а Настя думала: «Да я полжизни отдам – за этот взгляд, и за его ресницы – смешные, как у коровы, и за брови – до чего ж лохматущие, надо их щеточкой причесать… Вот уж: дура из дур! За каким-то наркоманом Валерой гонялась!»

А за Сенькой гоняться было не надо. Он всегда делал именно то, что Настя от него и ждала. На переменах утягивал ее в секретное место – в закуток под черной лестницей, и Настя упивалась его лицом, его объятьями, его запахом (хоть Сеня и прожил в Москве, считай, полтора года, от него до сих пор пахло морем).

На лекциях они сидели рядом, в библиотеке – накрепко абонировали самый уютный стол на задах, за стеллажом с «Комсомольскими правдами». Честно занимались, зато после каждой изученной статьи (главы, параграфа) – целовались до одури.

Не расставались и вне университета.

Сеня отчаянно старался «соблюсти традиции» – то билеты в кино покупал, то выпрашивал в профкоме контрамарки в модные театры… Только Насте было совершенно все равно, куда он ее поведет. Приглашал в «Оладьи» – шли в «Оладьи». А просто гулять по Москве, – еще интересней.

– Я люблю ходить, куда ноги заведут, – объявила она. – Без всякой цели.

И они часами петляли по незнакомым московским переулкам. Шутливо спорили, пытаясь сориентироваться, куда забрели. Настя, хоть и москвичка, в географии столицы разбиралась слабо. Она пешком по городу почти и не ходила. Если надо было куда-то в незнакомое место ехать, дед всегда машину с шофером вызывал.

– Пари! – провозглашал Арсений. – На чашку кофе! Сейчас на улицу Горького выйдем, к гостинице «Минск».

– Принято! Мы выйдем – на Садовое кольцо, к театру кукол.

– Все, Настена, проиграла ты чашечку. Двойного, заметь.

Но вместо «Минска» или театра кукол они выходили к площади трех вокзалов, и ошалевшие от столицы приезжие никак не могли понять, отчего юная парочка тычет пальцами в сторону железнодорожных путей у Каланчовки и хохочет…

Они бежали греться на Казанский вокзал – неприветливый, шумный, пахнущий несвежими чебуреками. Их обтекала толпа, по ногам проезжали тележки на колесах – но Насте и здесь нравилось. Пусть лица у всех кругом озабоченные, растерянные – зато ей, под руку с Сеней, уютно и надежно.