Шрифт:
Никитич только усмехнулся:
– А что же ты хочешь? Наше, мужское, дело – ловить, а варить – это уж ваше, женское… Потрошила бы рыбу сама.
– Не-а, я и ловить-то боялась, – призналась Настя. – Не могу смотреть, когда они глазами вращают и задыхаются… А потрошить – еще больше боюсь. Однажды попробовала – а рыба как прыгнет прямо на меня! Живая еще была… Я потом ревела весь день.
– Ну и какой из тебя рыболов? – подвел итог дед Кирилл. – Значит, все, договорились. Останешься дома. Гуляй, отдыхай. А завтра к вечеру – встретимся у больницы. Скажем, часов в шесть.
– Ладно, – согласилась Настя. И прибавила: – Вы только про это… про селекцию не забывайте.
Дед посмотрел на нее насмешливо:
– Не забуду. Знаешь, как мы поступим? Тех катранов, что для лекарства не подойдут, я тебе принесу. Почистишь и сваришь уху. У них, правда, чешуя жесткая…
– Спасибо, не надо, – поспешила отказаться Настя.
Проводила Никитича и – лентяйка, какая же она лентяйка! – снова завалилась в постель. На душе было легко. Вот повезло ей с этим дедом! Будто ангел-хранитель ее вчера подтолкнул – бежать на Набережную. И как же все хорошо сложилось… Она себя, словно Жанна д'Арк, повела – впервые в жизни бросилась, так сказать, на амбразуру. Конечно, Никитич ею очарован. И, разумеется, теперь сделает все – для девушки, которая не испугалась толпы подростков и бросилась ему на выручку…
И еще, надо признаться: хорошо, что в лице деда нашелся не только единомышленник, но и начальник. Ура. Она, Настя, – больше не главная! Не ответственное лицо. И теперь не нужно нервничать, принимать решения и волноваться за успех мероприятия… Никитич – человек опытный, ответственный и авторитарный. Командует с удовольствием. А ее дело – только подчиняться и верить, что все будет хорошо!
Второй день Настиной «командировки» прошел абсолютно бездарно.
На улицу она так и не выбралась. Навалились на нее то ли усталость, то ли простуда, то ли банальная лень. Интересное такое состояние – ничего не тревожит и ничего не хочется… Будто она одна на всем свете, но одиночество совсем ее не угнетало. Наоборот, хорошо: никто не дергает, не отвлекает, ни о ком думать не надо. Только Николеньку изредка и вспоминала. А про работу или про Сеньку, например, – забыла напрочь. Ну их всех. Надоели.
Целый день Настя валяла дурака. Смотрела телевизор, листала старые журналы, наблюдала с балкона, как плещутся волны. Еще и погода испортилась: тучи опускались все ниже, ветер яростно качал тополя, гнал по асфальту бурунчики пыли… «Вот противный ветрище, холодный еще такой… Как его тут называют? „Морячок“, кажется, – вяло думала Настя. – Бедный Никитич. Несладко небось в такую погоду со снастями возиться». И малодушно радовалась, что ей никуда идти не надо. Сиди себе дома, в тепле и уюте.
Насте очень нравилось в квартире Челышевых. До чего же здесь спокойно – нервы так и отдыхают. И вот еще что интересно: нигде ни следа запустения. Просто какое-то заколдованное место: уже больше года, как в квартире никто не живет, а такое ощущение, что хозяева просто вышли прогуляться, на Набережную или на рынок. Настю иногда просто мистический ужас охватывал…
Лежит, например, на диване мужская рубашка. Настя точно помнит, что рубашка – Николая Арсеньевича. Сеньке она не подошла – не влез. Как раз прошлым летом, в восемьдесят девятом, примеряли. А потом, разумеется, снова убрали в шкаф. Но сейчас рубашка почему-то опять валяется на виду. И более того – до сих пор пахнет дедом Николаем Арсеньевичем: соляркой, морем и одеколоном «Саша».
Почему? Неужели запахи за столько лет не выветрились? И вообще – кто эту рубаху из шкафа-то вынул? Непонятно…
Или вот бабушкина брошка – тускло-рубиновые камушки в оправе под серебро. Больше года лежит на столе, больше года ее никто не носит, а на брошечке – ни пылинки…
«Может, я с ума спятила? – думает Настя. – Может, мне это все мерещится?»
Но ведь когда мерещится – то должно быть страшно. А ей, наоборот, – приятно: кажется, что Сенькины дедушка и бабушка, Николай Арсеньевич и Татьяна Дмитриевна, вроде бы живы. И вроде как ее поддерживают.
«Фантазии у меня – под стать Николенькиным», – осуждала себя Настя.
Но, с другой стороны, может же она хотя бы иногда пофантазировать? Хотя бы один день в году?
«Я, наверно, у себя в Москве просто устала, – думала Настя. – И работа, и ребенок, и ужины готовить, и очереди в магазинах выстаивать… А тут расслабилась – вот в голову и лезет всякая ерунда. Мистику себе всякую придумываю. Тоже мне, Стивен Кинг!… Ну подумаешь – лежит на диване дедова рубашка. Значит, я ее прошлым летом просто в шкаф убрать забыла… А бабушкина брошка… черт ее знает, почему она не запылилась. Пыли-то в квартире вообще нигде нет. Может, сюда какая-нибудь соседка заходит и наводит порядок. Надо у Сеньки спросить. Вот схожу завтра на почту – позвоню ему и узнаю!»
И она со спокойной душой отправилась спать.
Настя
Сумасшествие продолжалось.
Но если вчера оно было безобидным – подумаешь, дедова рубашка неизвестно как оказалась на диване! – то сегодня Настя забеспокоилась всерьез.
Утренний кофе она пила на кухне. От нечего делать пялилась в окно, наблюдала, как народ выходит из подъездов – как раз восемь, время идти на работу. Завидовала южнороссийцам, думала: «Живут же люди! Никакого сравнения с тем, как мы в Москве – из подъезда вылетаем пулей, выпучив глаза, на остановке – толпы, в метро – давка… А тут!… Все идут не спеша, как на прогулку, и солнце вовсю шпарит, и абрикосы цветут…»