…То был изумительный секс. Пожалуй, самый яркий в его жизни.

Любовь – с женщиной, когда-то принадлежащей врагу. Теперь – мертвому врагу.

…На похороны Эжена Настя отправилась одна.

И мать ее на похороны тоже не пошла. Она, Ирина Егоровна, была в те дни уже совсем плоха…

Естественно, присутствовала на тризне когдатошняя репетиторша Арсения и Насти – мать Эжена, Настина свекровь. Она рыдала, обняв наглухо запаянный цинковый гроб с телом сына. Вечером, после похорон и тризны, Настя вернулась домой поздно и изрядно пьяненькая. На расспросы не отвечала, быстро сорвала с себя одежду и улеглась спать… Даже к кроватке Николеньки не подошла…

…После возвращения из Южнороссийска и гибели Эжена, с поздней весны по август девяностого года, Настя нечасто бывала дома. Практически каждый день после своей работы в издательстве она мчалась на Большую Бронную к матери.

Арсению приходилось самому забирать Коленьку из садика. Потом – кормить его, играть с ним, рассказывать ему сказки, укладывать спать…

Настя возвращалась, когда сынуля видел уже десятый сон. Первое время она пыталась рассказывать Арсению: как там мать; как действует на нее новоявленное катрановое лекарство. Однако едва она начинала разговор на эту тему, Арсений вставал и демонстративно выходил.

Не мог он слышать ни слова про Ирину Егоровну.

Посему довольно скоро Настя научилась держать свои переживания при себе…

В июле девяностого Арсений съездил в отпуск в свой родной Южнороссийск. Взял с собой малыша Николеньку.

Настя умолила его: заодно привезти с юга катрановый настой для матери.

И хоть июль был совсем не акульим сезоном, Сеня четырежды выходил в море вместе с дедом Киром. Раз даже Николеньку с собой в лодку брали – да тот укачался…

Они с дедом Киром наловили изрядное количество мелких черноморских акулок. И в итоге привезли катрановый настой в Москву.

Тогда в первый раз мелькнула у Арсения мысль: «А не слишком ли большую власть забрала надо мной Настя? Не слишком ли часто я иду у нее на поводу?»

Получается, что он, Арсений, по примеру Насти, всех прощает. Даже тех, кому прощения быть не может… И помогает своим врагам. Ирине Егоровне, например… Ведь он ее, по сути, пытается спасти… И пусть делает это не по собственному желанию, а по просьбе Насти, но… Раз помогает – значит, прощает ее…

Семья, размышлял Арсений, – тоже своего рода государство. Кто-то один в паре – власть. Правит семьей. Руководит ею…

А второй из пары – народ. Он подчиняется, даже если сам не осознает этого. А когда вдруг понимает, что на самом деле находится в подчинении, невольно начинает задумываться о революции…

Да, революции всегда начинаются с того, что народ начинает размышлять о своем положении…

Как советский народ, которому всего несколько лет назад разрешили думать о власти и о собственном месте в жизни… И люди задумались и заговорили всерьез, и из-за этого в воздухе в Москве носится предчувствие революции…

Вызреет ли эта революция?

И произойдет ли революция в их семье? Изменится ли власть – и в гигантском Союзе, и в маленьком государстве, состоящем из Арсения, Насти и Николеньки?

Будет ли бунт? И удастся ли он? Или власть пресечет попытку бунта в корне?

Или, может, все кончится распадом? И Настя с Арсением разбегутся в разные стороны? И их семья – та же держава! – рассыплется?

Ведь идет же к своему распаду великий Советский Союз…

Об этом осенью девяностого года размышлял Арсений. Он считал себя тогда очень одиноким. Работа, а потом – дом… И на работе не задержаться, с коллегами не попить – не потолковать: надо бежать в садик забирать ребенка – Настя все вечера у матери… А Арсению приходится выполнять роль няньки…

Да еще быт дурацкий засасывал. Засасывал, словно хищный цветок.

Почти все хозяйство было на нем. И главной проблемой стали магазины – потому что от «мидовского» распределителя Настю после гибели Эжена с превеликим удовольствием открепили.

А в обычных магазинах не было ничего.

Куриными яйцами, к примеру, торговали прямо с грузовиков. Выстраивалась очередь часа на три. Если вдруг выбрасывали подсолнечное масло – давали по литру в руки, народ стоял часа по четыре.

Вареную колбасу перестали есть даже дворовые кошки. Говорили, что ее делают из туалетной бумаги – впрочем, туалетной бумаги тоже в продаже не было.

Водку давали по талонам. Сыра и сливочного масла не достанешь нигде, ни за какие деньги. За разливным молоком, чтобы Коленьке сварить кашку, Арсений ходил в полседьмого утра в бочку, привозимую к кинотеатру «Новороссийск» из подмосковного совхоза – опять-таки выстаивал очередищу…

Одно спасало – на работу, в «Советскую промышленность», привозили заказы. Привозили и к Насте, в ее издательство, и к болеющей теще – из ее министерства. Ирина Егоровна почти не ела – большую часть продуктов отдавала дочери. Благодаря заказам семья разживалась костистым мясом. А иногда, если очень повезет, даже синюшной курицей, шпротами или консервированным лососем.