– Ладно. Не рассказывай. Но ты хотя бы – молодежь?

– В каком смысле?

– Как «в каком»? – удивился Тау. – До тридцати пяти лет считается в Союзе – молодежь. Ты что, не знал?… Молодой специалист, молодой писатель, молодой ученый.

– Обижаешь, начальник, – криво усмехнулся Арсений. – Мне всего-то четвертной.

– Да?! – искренне удивился Тау. И добавил, усмехнувшись: – А выглядишь на все двадцать шесть.

– Жизнь была тяжелая.

– Ладно, теперь она у тебя будет хорошая. Не легкая, заметь, но – хорошая. Я чувствую в твоей идее б-а-альшущий потенциал…

– Я, честно говоря, – тоже… А чем твои центры НТТМ лучше кооперативов?

– О!… Это прекрасная кормушка для комсомольских пиздриков салонежных. Налогов – ноль. Если кто берется проверять, нас всегда первый секретарь прикроет – если не райкома партии, то райкома комсомола… Если секретаря подкармливать, конечно… У меня среди энтэтээмщиков полно знакомых… Ходорковский с его «Менатепом» тоже, кстати, из НТТМа вышел… А я для НТТМа по всем параметрам подхожу. Молодежь – раз. Молодой ученый – два. Десятый год пишу диссертацию.

– Теперь напишешь, – легкомысленно пообещал слегка захмелевший Сеня.

– Как говорит одна моя знакомая парашютистка, – усмехнулся Тау, – лучше деньгами… Кстати, я, вдобавок, являюсь молодым коммунистом.

– Ты?!

– А что? Надо было партбилет сжечь?… Я еще, извините, не Ельцин и не Марк Захаров, чтобы партбилетами бросаться… Ладно. Рыг-ламент!… Итак, постановляем. Я беру на себя организацию лечебного процесса. Ты – обеспечиваешь бесперебойную поставку своего лекарства. Как будем делить прибыль?

– Я предлагаю пополам, – пожал плечами Арсений.

– Эт-та благородно. Приятно иметь дело с человеком широкой души… Другой бы стал спорить, а я вот соглашусь… Так, что еще? Нам нужен бухгалтер, он же кассир. Аккуратная женщина, лучше молодая. У тебя есть такая на примете?

– Почему именно молодая? – улыбнулся Арсений.

Он подумал было о Насте, но потом решил, что она все равно откажется: с ее-то скептическим отношением к его затее.

– Молодая считает быстрее. И глазу приятнее.

– Нет, пожалуй, такой у меня нет.

Этим ответом Арсений окончательно отсекал Настю от затеянного им дела.

– Тогда я найду, – кивнул Тау. – И еще надо решить два вопроса. Во-первых, как быть с рэкетом?

– А рэкет у нас тоже будет?

– Где есть деньги – там будет и рэкет, – пожал плечами Иван. – А куда приходит рэкет – там, значит, имеются деньги… Диалектика. Единство и борьба противоположностей.

– Рэкет я беру на себя, – легкомысленно бросил Арсений. И погладил левой рукой татуировку на правой кисти. Между большим и указательным пальцами у него было вытатуировано пять точек: четыре образовывали вершины квадрата, а пятая находилась в центре.

Тау заметил этот жест. И попросил, совсем по-уголовному:

– Объясни.

Арсений знал из своего лагерного опыта: любая татуировка имеет глубокий смысл. Каждую ее носитель должен уметь объяснить. Иначе в камере или на зоне ему не поздоровится. Он пожал плечами:

– Вокруг меня вышки, а я – посредине.

– Понятно, почему человек с такими знаниями – не член Коммунистического Союза Молодежи… – усмехнулся Тау. – Заметано. Значитца, людей с паяльниками ты берешь на себя… И еще один вопрос. Реклама.

– А реклама тоже необходима?

– Аск! – вскричал Иван в старом хипповском стиле (то есть: «Спрашиваешь!»). – Реклама – двигатель торговли!

В этот момент стало видно, что Тау уже изрядно поднабрался. Немудрено: они одолели за разговорами полулитровый графинчик водочки.

Была половина одиннадцатого. Ресторан плавно плыл к закрытию. Из кухонного буфета кричали: «Официанты! На водку не разбегайтесь!…»

– Ну, – улыбнулся Арсений, – рекламу я тоже беру на себя.

Тот вечер закончился для Арсения с Ванькой Тау довольно-таки изрядным количеством выпитого.

В конце восьмидесятых и начале девяностых разговоры о будущем бизнесе велись в Москве во множестве. И именно – в ресторанах.

И заканчивались они обычно попойками. А более – ничем другим.

Лишь единицы из этих толковищ действительно завершались попытками наладить бизнес. А единицы из тысячи – и в самом деле каким-то бизнесом. И только редчайшие из них преобразовывались в конце концов в гигантские финансово-сырьевые империи: в дикое, нечеловеческое богатство, сваливающееся на бывших советских инженеришек и недоучившихся режиссеров…