Не лучше получилось и с Аллочкой Комаровой. Как-то раз в пятницу она, будто бы случайно задержавшись после работы, когда все уже разошлись, пришла к нему в кабинет и произнесла какой-то сбивчивый монолог о его нездоровье, своем беспокойстве и поведении, от которого страдают не только близкие люди, но и дело.

– У тебя налицо переутомление, нервное истощение и невроз, вызванный постоянным стрессом, – авторитетно закончила она свою речь, из которой стало ясно, что теперь, в добавление к женским журналам, главный бухгалтер агентства недвижимости «АРК» изучает еще и популярные медицинские. – Тебе необходимо обратиться к специалисту. И для начала лучше всего к психологу или к невропатологу.

Виктор выслушал ее, не перебивая, только нетерпеливо постукивал по столу обратным концом остро отточенного карандаша. А когда женщина замолчала, поднял на нее тяжелый взгляд, в котором сквозило презрение, и с усмешкой проговорил:

– Скажи, а кто дал тебе право считать себя близким мне человеком и лезть ко мне со своими советами?

– Я хотела… я думала… – растерянно залепетала Аллочка, но шеф перебил ее:

– Мне наплевать, что ты там думала своими куриными мозгами! То, что я иногда спал с тобой, вовсе не значит, что тебе позволено открывать рот и грузить меня своими идиотскими бреднями!

После этих слов бедная Аллочка пулей вылетела из его кабинета и потом еще целый час рыдала, размазывая по щекам косметику, в дамском туалете, на ее счастье, уже пустом в связи с окончанием рабочего дня.

Словом, прогнило что-то в Датском королевстве. Все было плохо. Иногда Волошин мрачно думал, что если бы только его коллеги-приятели знали, насколько ему плохо, они не ограничились бы дружескими попытками проявить участие, а и на самом бы деле попытались помочь. Вот только как? Он и сам этого не знал. Но пока он еще держался – Виктор с полным основанием ставил это себе в заслугу, – пока он еще никому не давал понять, что днем и ночью его грызет странная тоска, у которой было вполне конкретное женское имя, что все реже по утрам ему хочется подниматься с постели, что бизнес интересует его все меньше и меньше, а возможность остаться одному, в тишине и темноте собственного дома, – все больше, все настойчивей…

Ведя непрекращающийся внутренний диалог со своими коллегами, неосознанно пытаясь объяснить все происходящее не им, а самому себе, Виктор почти оправдывался про себя: да, я нездоров. Да, странности; да, небольшая усталость, раздражение, несвойственные прежде подозрительность и агрессия… Но и только. Скрепя сердце он вновь и вновь повторял про себя, как магическое заклинание: пока еще речь только об этом. Еще никто ничего не заметил. Еще я кажусь всем изменившимся, но все же Виктором Волошиным… Еще никто не понял, что на самом деле Волошина давно нет – он умер, как умер однажды на лавочке в сквере бомжеватого вида экс-банкир Васильцов, которого Виктор когда-то видел щегольски одетым, распространяющим вокруг себя аромат богатства и везения, веселым и удачливым… Да, он, Волошин, попросту умер. Потому что разве может жить человек, которого кто-то неведомый изгнал из рая?..

Так продолжалось долго, сколько именно времени – он не знал, поскольку уже давно не вел счета дням. Во всяком случае, лето уже успело закончиться. Похолодало, зарядили дожди, дни становились короче, и желтые листья, упавшие вдруг под ноги, уже не воспринимались как досадная случайность.

Однажды рано утром в дверь его квартиры позвонили. Это было странно – обычно его посетители никогда не являлись вот так, наобум, а старались всегда заранее договориться о визите по телефону. В крайнем случае звонила, по телефону же, консьержка. А тут кто-то нагрянул без предварительной договоренности.

Когда прозвучал этот звонок, голова Виктора, которую он еле сумел оторвать от подушки и тут же уронил обратно, напоминала тяжелый, набитый грязным бельем и заплесневелыми объедками чемодан.

Звонок повторился – требовательно, настойчиво, как будто звонивший удерживал палец на кнопке. Кого это принесла нелегкая? Виктор выругался. Шатаясь, поднялся на вялые, слабые ноги; накинул валявшийся рядом на стуле халат, нашарил ногами тапочки и двинулся в долгое мучительное путешествие по собственной квартире. Барабанные перепонки терзала новая серия звонков.

– Да иду уже, иду! Хватит трезвонить! Кто там, Юра, ты, что ли?

Либо Юра, либо… Кто же еще? В крайнем случае Аллочка – если она решила снова повыяснять отношения… Виктор был уверен, что в его солидный дом с охраной случайный посетитель не проникнет. Поэтому он, не колеблясь, отпер дверь. И пережил небольшое нервное потрясение…

«Цыганка!» – вот было первое слово, которое почему-то возникло в голове при виде нежданной пришелицы. Несмотря на то что волосы у нее были совсем не черные, а, наоборот, соломенно-желтые – хотя, вероятно, крашеные. Цвет кожи – не по-цыгански смуглый, а нездорово-белый, мучнистый. На этом лице там и сям алели точки угрей, которые еще называют юношескими – пожалуй, единственная примета молодости незнакомки, потому что по хомячьим щекам и худой, но какой-то рыхлой, с обвисшей грудью, фигуре, полускрытой бесформенной юбкой и слишком теплой, не по погоде, курткой, ей можно было дать не меньше сорока.

Цыганкой же она показалась Виктору потому, что окружавшие ее дети, хлынувшие в открытую дверь радостной ордой, составляли целый табор. Старшему, такому же прыщавому, как мамаша, было лет двенадцать; младший пискливо голосил из байкового одеяльца у нее на руках. Виктору померещилось, что среди них было несколько двойняшек, а то и тройняшек. А может, и не померещилось… Ведь только наличием близнецов можно было объяснить, каким образом эта женщина (нет, несмотря на потасканный вид, она явно моложе сорока) успела обзавестись такой прорвой отпрысков.