Шрифт:
Но вдруг в соседней комнате раздался душераздирающий визгливый крик, потом женский плач.
Огнянов вздрогнул.
Он узнал голос Аврамицы.
Почему она плачет?
Огнянова охватил невольный страх.
Стоя в полутемной каморке, он напряженно прислушивался. За дверью, под навесом, послышался негромкий топот удаляющихся шагов.
Огнянов подошел к низкой дверце и рванул ее.
Она не открывалась. Он рванул сильнее, но дверца не поддалась. Ужас охватил Огнянова, и волосы зашевелились у него на голове.
— Предали! — простонал он.
В этот миг по ту сторону дверцы что-то зашуршало. Казалось, кто-то всунул ключ в замок. Дверца открылась, и свежий ночной ветер пахнул в каморку. Огнянов впился глазами в темный сад. В дверном проеме показалась чья-то голова.
Это была Аврамица.
— Выходи, — прошептала она тихо.
Как ни тускло освещала лампочка лицо женщины, Огнянов заметил слезы в ее глазах.
Он вылез наружу и очутился в садике.
— Туда… — едва слышно проговорила Аврамица, указав рукой на сливу, растущую у изгороди.
И она исчезла во мраке.
Огнянов перескочил через терновую изгородь и вышел на заднюю улицу.
Она была пуста.
Дойдя до ее конца, Огнянов свернул на другую улицу и снова очутился перед корчмой.
Там он столкнулся с толпой вооруженных турок. Они хлынули в ворота корчмы и скрылись из виду в глубине двора…
Огнянов тоже потерялся во тьме.
XXXIII. Н очь
Было уже далеко за полночь, когда Огнянов после бесчисленных мытарств вернулся на свое укрепление.
Защитники еще бодрствовали, лежа в темноте на принесенных из дому родными половиках и рогожках. Укрывшись плащами, люди негромко переговаривались, устремив глаза в безлунное звездное небо. Огнянов бесшумно пробрался между ними и, надломленный физически и нравственно, рухнул на землю как убитый. Он старался сосредоточиться, собраться с мыслями или хотя бы забыться сном, столь необходимым ему для того, чтобы встретить завтрашний день бодрым и крепким… Но мысли его, как потревоженный пчелиный рой, беспорядочно витали в пространстве, и сон бежал от него. Не так-то легко заснуть накануне сражения, или, вернее, накануне катастрофы.
Между несколькими повстанцами, лежавшими поблизости, завязался приглушенный разговор, сразу привлекший внимание Огнянова.
— Говори, что хочешь, наше дело гиблое, — начал один.
— Обманули, одурачили нас, браток, — со вздохом сказал другой.
— Должно, совсем нам разум отшибло, — послушались бродяг… Сами свои дома подожгли, — откликнулся третий.
— На кой черт сдалось нам это восстание!
— Теперь уж поздно панихиду служить.
— А что же делать?
— Спасения, спасения искать.
— Спасение одно: давай бог ноги! — услышал Огнянов знакомый голос.
— Вот, вот! Бежать — горя не видать.
— На месте стоять — пропадать, — дополнил другой.
— Завтра улизнем через Вырлиштницу.
— Лучше бы сегодня…
— Не выйдет, охрана задержит…
— Ну, так завтра; завтра обязательно.
— Да, да, в общей кутерьме.
— Но ведь тогда все удирать будут, — как бы нас другие не упредили.
— Только вот этот Огнянов… сущий пес!.. Как бы он не заметил.
— Огнянов? Да он еще вчера сам сбежал!
— Сбежал?
— Одни мы, бедные, в дураках остались…
Но тут Огнянов встал во весь рост и крикнул:
— Лжете, несчастные, я здесь!
Этот грозный голос, прозвучавший во мраке, заставил всех притаиться.
Огнянов с ужасом и возмущением слушал эти разговоры. Не было сомнений, что они выражали общее настроение повстанцев и здесь, и на других укрепленных пунктах. Голос одного из говоривших показался Огнянову очень знакомым. Но чей это был голос, он припомнить не мог.
«Боже мой, боже! — думал Огнянов, закрывая грудь полой плаща, чтобы холодное дыхание ночи не проникло под платье. — Как неудачно все сложилось! Какие разочарования! Какие измены!.. Живи после этого, дорожи этой проклятой жизнью!.. Завтра будет бой, и я уже предвижу, чем он кончится… Паника объяла сердца, страх смерти ослабил руки и затемнил разум тех, кто пришел сюда, чтобы отдать свою жизнь… Народ был так воодушевлен, он надеялся, он верил, как дитя, а теперь трепещет, как дитя… Подлость одних увлекает и других на путь подлости… Бяла-Черква и ей подобные обманули наши надежды, деморализовали Клисуру. Это — подлость, это — коварная измена общему делу… Бяла-Черква — город интриганов, способный лишь на то, чтобы изменять и порождать изменников. Он может производить на свет только Кандовых да Аврамов, и он породил Раду! Ах, эта Рада, она отравила последние часы моей жизни. И я сам ищу смерти, я прощаюсь с жизнью, проклиная ее. О боже мой, как гордо, как радостно встретил бы я смертный час, если бы умирал с сознанием, что я любим, озарен лучами верной любви, что хоть одна чистая слеза упадет на мою безвестную могилу… Но умереть в тот час, когда все для тебя умерло в этом мире, когда видишь свои кумиры затоптанными в грязь, свои идеалы погребенными! Любовь… революция!.. Как тяжка, как печальна такая смерть! О, как она желанна, как необходима таким несчастным, как я!»