— Мне кажется, он увидел во мне потенциал.

— Как и мы с твоим отцом. А что же с юридической степенью?

— Слова Басараба вдохновили меня покинуть Сорбонну. Попробую пройти актерскую стажировку в театре «Лицей».

— Не знаю, что и сказать, Квинси. У тебя был уговор с отцом. Если бы ты исправно посещал занятия, то знал бы, что устное соглашение имеет такую же силу, как и письменная договоренность.

— Мама, пойми, на этот уговор я пошел не по своей воле. У меня не было никаких сбережений. Отец дал управляющему театром откупные, чтобы тот немедленно меня уволил и вышвырнул на улицу. Мне оставалось либо пойти на соглашение с отцом, либо обречь себя на бродяжничество и голод.

— А я встала на твою защиту. Дала слово. Отец хотел отправить тебя в Кембридж, но я убедила его выбрать Париж — пообещав, что ты пройдешь там полный курс обучения и поступишь в коллегию адвокатов…

— Знаю, знаю, чтобы по крайней мере меня окружал мир искусства, — перебил юноша. — Лучше бы мне оказаться в Кембридже. Ты хотя бы представляешь, каково это — когда тебе нестерпимо чего-то хочется, и оно повсюду, но для тебя запретный плод? Так и с ума сойти недолго.

— Я понимаю тебя больше, чем ты думаешь, однако факт остается фактом: ты обещал закончить университет. А обещание есть обещание.

— Если я действительно настолько одарен, как считает Басараб, — объявил Квинси, — то меня непременно примут стажером. Тогда у меня появятся собственные деньги, и старый Дурак может отправляться ко всем чертям.

Мина вскочила с места и дала Квинси звонкую пощечину. Они оба были потрясены. Никогда еще ни один из родителей не поднимал на сына руку.

— Квинси Артур Джон Абрахам Харкер! — Огромным усилием воли Мина сдерживала бурлящие внутри чувства. — Джонатан по-прежнему твой отец и все так же сильно тебя любит.

— Почему тогда он ничем этого не показывает?

— Ты пока еще слишком молод и наивен, чтобы понять: он доказывает свою любовь каждый день. Я знаю его подлинные чувства, и все, что он делает, делает не просто так. На кону стоит нечто большее, чем твои эгоистичные желания. Я не могу одобрить твой выбор, Квинси. Ты должен верить, что мы действуем в твоих лучших интересах.

Сердце Квинси обливалось кровью. Он всегда был близок с матерью, только ей мог открыть сокровенные надежды и мечты, только от нее получал поддержку. Теперь же она пыталась задавить эти мечты — точно как отец. Видимо, кое-что в этом доме все-таки изменилось. Он всегда подозревал, что у родителей много тайн, которыми они предпочитают с ним не делиться. Впрочем, теперь это уже не имело значения.

— Ego sum qui sum. Я тот, кто я есть — и для меня настало время быть собой.

На глаза Мины навернулись слезы, в выражении ее исказившегося лица читался иррациональный страх.

— Квинси, прошу, не делай этого.

Часы пробили одиннадцать.

— Мне надо успеть на поезд. Жить я буду в Лондоне. И больше тебя не побеспокою.

Избегая ее взгляда, Квинси повернулся и ушел — впервые в жизни не поцеловав мать на прощание.

Над типичной, но довольно запыленной английской гостиной нависла мрачной тенью долговязая фигура графа Дракулы, облаченного в поношенный смокинг и черный плащ с красной подкладкой. Темные глаза графа неприветливо смотрели из-под насупленного лба. Постепенно свирепая мина сменилась зловещей улыбкой, и ее обладатель с сочным славянским акцентом произнес:

— Профессор, не могли бы вы повторить, что вы сейчас сказали?

Пожилой мужчина вздохнул.

— Я сказал: «Граф, знаете ли вы, какое лечение я прописал нашей приболевшей мисс Вестенра?»

— Все, что касается моей дорогой Люси, представляет для меня первостепенный интерес, профессор.

Профессор ван Хелсинг извлек из пиджака увесистый деревянный крест и выставил его перед собой. Дракула зашипел и попятился. Запахиваясь в накидку, он наступил на ее угол и рухнул на пол, обрушив столик с лампой. С хлопком в комнату хлынул дым, напугав обоих мужчин.

Граф зашелся кашлем:

— Значит, вы… вы и тот юрист… Джонатан Харкер… поняли, в чем суть… вы поняли, профессор Ван… Хелсток…

Ван Хелсинг закатил глаза.

Граф Дракула продолжал:

— Тогда вам самое время оставить эти берега и вернуться… — он замялся, не находя нужных слов, — в вашу страну, где все ходят в деревянных башмаках.

— Мое имя ван Хелсинг! — завопил его собеседник. — И неужто так трудно запомнить, что моя родина называется Голландией, идиот?

— Ах ты наглец, дерьмо мушиное! — заорал в ответ граф Дракула, уже без всякого намека на акцент. — Да ты хоть понимаешь, какую бездну актерского таланта имеешь счастье лицезреть в эту минуту?