С ней было не справиться даже подавлявшему всех отцу, что уж тут говорить о маме. А я вышла замуж за Билли. Худшее, что о нем можно сказать: он еврей.

ОН: И худшее, что можно сказать обо мне.

ОНА: В самом деле?

ОН: Приезжайте, пожалуйста, Джейми. Пожалуйста.

ОНА (легким тоном): О'кей. Повторите, где вы остановились.

ОН: «Хилтон». Номер тысяча четыреста восемнадцать.

ОНА: Где этот «Хилтон»? Я не знаю нью-йоркских отелей.

ОН: На Шестой авеню, между Пятьдесят третьей и Пятьдесят четвертой. Напротив здания Си-би-эс. Наискосок от отеля «Уорик».

ОНА: А! Этот огромный, довольно противный отель.

ОН: Именно. Я считал, что пробуду здесь всего несколько дней. Хотел повидаться с тяжело заболевшей старой приятельницей.

ОНА: Я знаю про болезнь вашей приятельницы. Не будем сейчас говорить об этом.

ОН: Вам рассказал Климан? Что именно? Вы знаете, что он проделывает с женщиной, которая умирает от рака мозга?

ОНА: Пытается подтолкнуть к рассказу о ее жизни. Не столько ее жизни, сколько жизни человека, которого она любила, чья главная работа утрачена, а роль, сыгранная в литературе, забыта. Поймите, беда в том, что Ричард всегда выставляет себя в чудовищном свете. Но вы не должны поддаваться первому впечатлению. На самом деле он энергичен, предан своему делу, настойчив, любознателен и полностью сосредоточен на писателе, о котором почти забыли, которого не читают. Он восхищается Лоноффом, околдован им и думает, что владеет секретом, способным не столько вызвать скандал, сколько многое объяснить в творчестве Лоноффа, возродить интерес к нему. Да, в азарте биографа он прибегает к безумным, грабительским методам. Не знает жалости в стремлении добиться цели. Да, он пойдет на что угодно. Но если все это ради серьезного дела, то почему бы и нет? Он стремится вернуть писателю заслуженное тем место в американской литературе, и ему требуется ее помощь — рассказ о том, что никому не повредит. Никому. Действующие лица давно мертвы.

ОН: У писателя трое детей. Как быть с этим? Вы бы обрадовались, прочитав такое о своем отце?

ОНА: В семнадцать лет у писателя был роман со сводной сестрой. Когда все началось, ему было и того меньше — четырнадцать. Если на то пошло, совратили его, ведь он младший. В чем же тут стыд?

ОН: Вы смотрите на вещи широко. Полагаете, ваши родители проявят такую же широту взглядов, прочитав это о Лоноффе?

ОНА: Во вторник мои родители отдали голос за Буша. Так что ответ, разумеется, отрицательный. (Смеется.) Считай вы необходимым заслужить их одобрение, не печатали бы того, что им не понравится. И тогда ни одна ваша книга не вышла бы в свет, мой дружочек.

ОН: Ну а вы? Вы одобрили бы отца, узнав про него такое?

ОНА: Это было бы нелегко.

ОН: У вас есть тетка?

ОНА: Тетки нет. Но есть брат. У меня нет детей. Имей я их, предпочла бы, чтобы они не узнали о моей связи с братом — если бы таковая существовала. Но думаю, что есть вещи более важные, чем…

ОН: Только, пожалуйста, не говорите об искусстве.

ОНА: А чему же вы отдали всю свою жизнь?

ОН: Я не думал, что отдаю ее. Делал то, что делал, и не задумывался над этим. Вы понимаете, что раздуют газеты из этой истории? Понимаете, что напишут об этом критики? Это не будет иметь отношения ни к искусству, ни к правде, ни к анализу сути проступка. Одна щекотка нервов. Будь Лонофф жив, он теперь пожалел бы, что написал хоть слово.

ОНА: Но он умер. А значит, избавлен от сожалений.

ОН: Зато ему будет нанесено оскорбление. Непонятно ради чего морализирующие резонеры, визжащие феминистки и тошнотворно-высокомерная мразь от литературы, объединившись, нанесут ему злобное оскорбление. И куча журналистов, почитающих себя милейшими людьми, объявят, что он совершил тягчайшее преступление на сексуальной почве. Теперь вы над чем смеетесь?

ОНА: Над вашей снисходительностью. Вы понимаете, что без «визжащих феминисток» я и помыслить не могла бы взять такси и через двадцать минут заявиться к вам в номер? Считаете, девушка, воспитанная как я, додумалась бы до такого? Так что вы пользуетесь плодами и президентских выборов, и выпадов феминисток. Джорджа Буша и Бетти Фридан. (Неожиданно начинает говорить жестко, тоном девицы, объясняющейся с клиентом в каком-нибудь фильме.) Слушайте, мне приезжать или нет? Ведь вроде вы хотели этого? Или предпочитаете висеть на телефоне и обсуждать со мной Ричарда Климана?

ОН: Я вам не верю. Не верю тому, что вы говорите о Климане. Что тут еще добавишь?

ОНА: Отлично. Но разве это имеет значение, когда нас ожидают два часа вдвоем? Вы можете верить или не верить. Не верите? Не хотите, чтобы я приезжала? О'кей. Если не верите, но все-таки хотите, чтобы я приехала, тоже годится. Верите и хотите — прекрасно. Только скажите толком, чего вы хотите.

ОН: Интересно, вы, нынешние тридцатилетние женщины, всегда так невозмутимы или только пока есть желание, чтобы игра продолжалась?

ОНА: Ни то, ни другое.

ОН: Значит, это относится только к тридцатилетним женщинам с литературными амбициями?

ОНА: Нет.

ОН: К тридцатилетним женщинам, выросшим в семьях хьюстонских нефтяных магнатов? К суперпривилегированным молодым женщинам?

ОНА: Нет, ко мне. Вы разговариваете со мной.

ОН: Любимая.

ОНА: Просто вас дьявольски ко мне тянет.

ОН: Любимая.

ОНА: Нет, вы не любите. Это выдуманное чувство. Эти слова бессмысленны. Вы представляетесь мне человеком, который рвался к приключениям, сам того не понимая. Он скрылся от жизни на целых одиннадцать лет, отгородился от всего, кроме письма и размышлений, и, замкнувшись в себе, даже и не подозревал о своей жажде. Только вдруг, очутившись снова в большом городе, он обнаруживает, что хочет вернуться в жизнь и что единственный путь туда пролегает через спонтанное, безрассудное… Словом, он отдается во власть несущего его потока. Я разговариваю с нечеловечески дисциплинированным, строго рациональным человеком, утратившим чувство пропорций и рвущимся испытать драму безрассудных желаний. Ведь именно это и означает снова быть в гуще жизни, не так ли? Но на деле это всего лишь фальсификация жизни. Вы знаете, что ваш разум может заговорить в любой миг, а если это случится, жизнь покатится дальше и приведет к колебаниям, из которых и состоит настоящая жизнь. Колебания — наша общая участь. Кроме того, есть и еще одна причина, которая заставляет вас говорить мне «любимая», и заключается она в том, что сейчас вы писатель без книги. Начните новую книгу, погрузитесь в нее с головой, и тогда мы увидим, что станется с вашей любовью к Джейми Логан. Так или этак, но со мной будет покончено.

ОН: Ваша готовность приехать ко мне в отель наводит на мысль, что и с вами не все в порядке. «Моменты безрассудства». Вы сейчас сами их переживаете.

ОНА: Моменты безрассудства, ведущие к безрассудным действиям. Моменты безрассудства, ведущие к опасным решениям. Странно, что вам захотелось сделать на этом упор.

ОН: Уверен, что вы и сами будете напоминать себе об этом по дороге сюда, в такси.

ОНА: Я уже говорила, вы используете преимущество, данное результатами выборов. А в общем вы правы.