— Пожалуй, мне стоит перейти от слов к делу, повелитель. — Пальцы ее ласково пробежали по темному контуру того, что пряталось под брючной тканью.

«Прямо здесь?! Нет! Она не посмеет!.. Или посмеет?..» Не веря своим глазам, Джулиана прикрыла рот ладонью, чтобы ненароком не вскрикнуть. Господь Всемогущий, этого не может быть! Но шелест материи и восхищенный вздох графини удостоверили Джулиану в том, что она сейчас станет невольной свидетельницей любовного соития. Ей понадобились колоссальные усилия, чтобы не дать панике овладеть собою.

— О Син, любовь моя, я погибну, если ты не позволишь мне вкусить твоего плода!

Джулиана брезгливо поморщилась, представив, какуюименно часть тела графиня окрестила «твой плод». Джулиана никогда даже не целовала мужчину, не говоря уже о том, чтобы изучать его… как там выразилась леди Леттлкотт? «Ненаглядный член»? Графине же, судя по всему, предмет был не только хорошо знаком, но и очень дорог.

Если присутствие Джулианы откроется, как они поступят? Попытаются подкупить ее? Начнут угрожать? Прибегнут к насилию? Возможные варианты проносились в мозгу, словно вспышки молнии, рассекающие грозовое небо; в горле теснился крик.

Син глухо захрипел, как бы поощряя начинание леди Леттлкотт. По телу Джулианы пробежала мелкая дрожь, такая несдержанность была в этом звуке — настоящий вой разнузданного самца. Она потерла внезапно разболевшуюся грудь: ее несчастная плоть изнывала в корсете, придавленная к тому же к жесткой древесной коре. Все ее мечты были о том моменте, когда служанка скинет с нее одежды и избавит наконец от напряжения, сковавшего ее до самого живота. Син, между тем, расставил ноги шире, открывая коленопреклоненной женщине неограниченный доступ к его мужскому достоинству.

Джулиана закусила губу, чтобы подавить еле слышный стон. Инстинктивно оплетя ствол дерева ногами, она прижала промежность к грубой, морщинистой поверхности ветви. Невзирая на вечернюю прохладу, ей было жарко, а голова шла кругом. Если она немедленно не умерит свое расшалившееся воображение, то запросто выдаст себя — скажем, потеряет сознание или попросту, не удержавшись, рухнет со злосчастного ореха!

Вне себя от возбуждения, она запустила руку в волосы — и случилось нечто неожиданное: крошечное белое перышко, одно из многих, приколотых к локонам, выпало и спланировало вниз. Не задумавшись ни на секунду, Джулиана потянулась за странствующей крошкой-пушинкой, готовой вероломно ее предать, но проворное перо ушло от преследования и затанцевало в потоке воздуха, всколыхнутом резким жестом. И продолжало неумолимо стремиться к охваченной страстью парочке.

Прижав кулак к губам, Джулиана беззвучно прочла молитву. Леди Леттлкотт и Син были, пожалуй, слишком заняты, чтобы заметить малюсенькое перышко, в этом Джулиану убеждали хриплые стоны и недвусмысленные чавкающие звуки, раздававшиеся внизу.

Когда частичка хрупкой белизны вдруг приземлилась прямиком на черные локоны графини и ослепительно — даже в тусклом лунном свете — засверкала на выгодном фоне, Джулиана затаила дыхание. Она мысленно умоляла перышко поддаться ветру и исчезнуть на чернильной земле.

«Лети же!»

Последняя надежда погибла, когда пальцы Сина переместились с плеча любовницы к ее волосам, а именно — к предательскому перышку. Напрягшись, он взял его и задумчиво потер между пальцами, размышляя, откуда оно взялось. А после, не дав Джулиане времени на подготовку, Син запрокинул голову и посмотрел прямо в ее встревоженные глаза.

Алексиус Лотар Брэвертон, маркиз Синклерский, для друзей — просто Син, насладился своими двадцатью пятью годами жизни сполна. Его беззаботное существование было преисполнено всяческими излишествами, вещами запретными и зачастую весьма опасными. Немногое могло его по-настоящему удивить — разве что бледное личико испуганной девушки, сидящей в ветвях орехового дерева прямо у него над головой.

Воздух, собравшийся в легких, в одночасье нашел выход наружу.

Эбби, разумеется, подумала, что за это свидетельство экстаза стоит благодарить ее умелый язычок, ласкавший недюжинное орудие. Алексиус же не собирался вступать с нею в спор. Манипуляции графини приносили ему изрядное удовольствие, но все внимание его переключилось на девушку в ветвях. К тому же если бы он в тот же миг разоблачил незваную гостью, то мог бы никогда не узнать, зачем та нарушила их уединение.

И — да, он был… заинтригован.

В таком ракурсе она показалась ему довольно привлекательной, как на его искушенный вкус. Длинные светлые кудри, завитые спиралями, обрамляли овальное лицо, напоминая золотые сережки, вдруг выросшие на ореховом дереве. Томные миндалевидные глаза в каком-то смысле компенсировали чересчур уж тонкую переносицу, а при виде закругленного подбородка незнакомки ему остро захотелось изучить каждую линию ее тела. Кожа ее мерцала приглушенным светом, точно луна на небе. Чем было это мерцание: даром природы или симптомом страха — оставалось лишь догадываться. Пухлые губы ее разомкнулись, как будто вдох дался ей с трудом.