–  Ну, слава богу, как гора с плеч,- сказала фрау Дёрр.- А потом что было? В Америке-то?

–  А потом все было хорошо, через малое время ему помогли. Эти, сектанты, они все такие, они друг друга в беде не оставят. У него и заказчики объявились, и он снова занялся старым ремеслом. Он и до сих пор тем же занимается и работает на большой фабрике, что по Кёпникерштрассе, они делают трубы, небольшие такие, и горелки, и краны, и все, что нужно для газа. А он у них старшим, ну вроде надсмотрщика или десятника, у него душ сто под началом. И такой приличный человек, носит цилиндр, черные перчатки. Зарабатывает он тоже неплохо.

–  Ну, а Лена?

–  Лена, Лена! Она вроде не прочь. И то сказать, чем он плох? Одна беда: не умеет она держать язык за зубами, и если он заведет с ней разговор, она сразу ему все и выложит, все старые истории, сперва про Кульвейна (с Кульвейном - это такая давняя история, будто ее и вовсе не было), а потом про барона. А Франке, надобно вам знать, человек приличный и благородный. Почти что дворянин, если вникнуть.

–  Надо ее отговорить. Зачем ему все знать? Ей-богу, незачем. Мы ведь тоже не все знаем.

–  Ваша правда. Да ведь поди докажи ей!

Шел июнь семьдесят восьмого года. Госпожа фон Ринекер и госпожа фон Селлентин провели май в гостях у молодой четы, в результате чего матушка и свекровь, с каждым днем все больше уговаривавшие себя, что их Кете нынче выглядит много бледней, малокровней и угнетеннее, чем обычно, настояли на консультации врача-специалиста, который после весьма дорогостоящих гинекологических исследований предписал, как нетрудно догадаться, совершенно необходимый для больной четырехнедельный курс лечения на Шлангенбадских водах. В дальнейшем же весьма показано лечение в Швальбахе. Кете поначалу смеялась, не желала и слышать ни о каких курсах лечения, особенно в Шлангенбаде - само-де название внушает ей ужас, ибо происходит от слова «змея», и она уже чувствует жало гадюки у себя на груди, но потом смирилась и отдалась дорожным сборам с искренним удовольствием, во многом превосходившим все те радости, каких она ожидала от пребывания на водах. Она каждодневно ездила в город за покупками и без устали твердила, что лишь теперь начала понимать увлечение английских дам процедурой «shopping»: бродить из магазина в магазин, находя повсюду прелестные вещички и учтивых людей - это поистине наслаждение - и вдобавок весьма поучительное, ибо встречаешь так много незнакомого прежде, незнакомого даже по названию. Бото обычно принимал участие во всех этих выездах и походах, и не успел еще миновать июнь, как половина Ринекеровой квартиры превратилась в миниатюрную выставку путевых принадлежностей: огромный чемодан, окантованный бронзовыми полосками и не без оснований нареченный с легкой руки Бото гробницей ринекеровского состояния, возглавлял этот обширный хоровод, за ним следовали два чемодана свиной кожи, поменьше первого, далее сумки, пледы и подушки, а на софе были разостланы все дорожные туалеты, причем сверху помещался плащ и пара великолепных сапог со шнуровкой и толстыми подметками, словно речь шла по меньшей мере о восхождении на ледник. Был назначен срок отъезда - иванов день, двадцать четвертое июня, а накануне, по желанию Кете, в последний раз собрался ее cercle intime [2] , для чего на весьма ранний час были приглашены Ведель, один из молодых Остенов, разумеется, Серж с Питтом и, наконец, любимец Кете, Балафре, который еще в бытность свою хальберштадтским кирасиром принимал участие в знаменитой кавалерийской атаке при Марлятур, где и получил классический удар, рассекший ему лоб и щеку, а впоследствии принесший ему прозвище Балафре - меченый.

Кете сидела между Веделем и Балафре, и по ее виду никак нельзя было сказать, что она нуждается в лечении, все равно каком. На щеках у нее играл румянец, она непрерывно смеялась, задавала сотни вопросов, а когда спрошенный начинал отвечать, довольствовалась первыми двумя словами. Собственно, говорила все время одна Кете, но этим никто не тяготился, ибо она в высшей степени владела искусством вести приятную беседу ни о чем. Балафре спросил ее, как она представляет себе свое пребывание на курорте. Шлангенбадде славится не только своими целебными источниками, но - в еще большей мере - своей скукой, а четыре недели курортной скуки нелегко вынести даже при самых благоприятных обстоятельствах.

–  Ах, дорогой Балафре,- отвечала Кете,- вы уж лучше не запугивайте меня. Впрочем, вы и не станете этого делать, когда узнаете, как много порадел для меня Бото. Он уложил в мой чемодан, правда на самое дно, восемь томов повестей, а чтобы не возбуждать мое воображение в ущерб предписанному врачом курсу, добавил еще брошюрку о разведении рыбы искусственным путем. Балафре расхохотался.

–  Да, дорогой друг, вы уже смеетесь, но вам известна лишь часть дела. Главное же - в мотивировке (ибо Бото ничего не делает без причины). Разумеется, когда я говорила, что мне показано чтение научных брошюр, чтобы успокоить воображение, это было лишь шуткой, истина же заключается в том, что я обязана читать подобные вещи и, следовательно, брошюру о рыбоводстве из чувства патриотизма, поскольку Неймарк, наша с ним дорогая родина, уже много лет славится как родоначальник искусственного разведения рыбы, и ежели я не просвещусь относительно столь важного для нас экономического фактора, мне лучше впредь не показываться на том берегу Одера, а пуще того - в Бернойхене, у моего кузена Борне.

Бото пытался что-то вставить, но Кете беспощадно подавила эти попытки:

–  Знаю, знаю, ты хочешь сказать, что, по крайней мере, предложил мне на всякий случай восемь томов развлекательного чтения. Как же, как же, ты всегда был очень предусмотрителен. Но я надеюсь, что этот случай так и не представится. Дело в том, что вчера я получила письмо от своей сестренки Ине, и она пишет мне, что в Шлангенбаде вот уже неделю лечится Анна Гревениц. Вы должны ее знать, Ведель, она урожденная Pop, прелестная блондинка, мы вместе с ней были в пансионе у старой Цюлов и даже в одном классе. Помнится, мы с ней вместе обожали Феликса Бахмана и даже стихи сочиняли в его честь, покуда наша добрая старая Цюлов о том не проведала и не приказала выбросить из головы подобные шутки. По словам Ине, туда может приехать еще и Элли Винтерфельд. А теперь я вас спрошу, дорогой Балафре: неужели в обществе двух очаровательных молодых дам,- а я там буду третья, пусть даже не идущая ни в какое сравнение с первыми двумя,- неужели в таком прекрасном обществе нельзя жить? Как вы полагаете, дорогой Балафре?

Балафре отвесил почтительнейший поклон, преувеличенной мимикой подтвердив полное свое согласие со всем вышесказанным, за исключением разве слов Кете о том, что она может хоть кому-то хоть в чем-то уступить, поеле чего возобновил придирчивый экзамен:

–  Божественная, я хотел бы услышать подробности… Ибо мелочи, я бы сказал - минуты, определяют наше счастье и горе. А в сутках так много минут.

–  Ну, я представляю это себе так: поутру письма. Затем музыка в курзале, затем прогулка с обеими дамами - желательно в уединенной аллее. Там мы присядем и прочитаем друг другу письма, которые, я надеюсь, мы получим. Если он напишет что-нибудь ласковое, мы будем улыбаться и говорить: «Ах, ах». Потом ванна, после ванны надлежит заняться туалетом, с тщанием и любовью, как вы понимаете, а это занятие в Шлангенбаде едва ли доставляет меньше удовольствия, чем в Берлине. Скорей наоборот. Затем табльдот, где справа от нас будет сидеть седовласый генерал, а слева - богатый фабрикант, к фабрикантам же я с детства питаю слабость. Слабость, которой не стыжусь. Ибо все они либо изобрели какую-нибудь броню, либо проложили подводный кабель под океаном, либо прорыли туннель, либо построили подвесную дорогу. К тому же - и это отнюдь не вызывает у меня презрения - они очень богаты. После обеда - чтение и кофе в комнате со спущенными жалюзи, чтоб на газетном листе отражались тени и свет. Затем прогулка. Если повезет, к нам присоединятся еще два-три кавалера из Майнца или Франкфурта и будут скакать подле нашей кареты, а я должна вам признаться, господа, что с гусарами, все равно - голубыми или красными, вы не идете ни в какое сравнение; на мой просвещенный взгляд, было и будет серьезной ошибкой, что число гвардейских Драгун удвоили, а гусар оставили сколько есть. Еще того нелепее, что они до сих пор томятся в провинции. Такой изысканный род войск должен украшать столицу.

Бото, слегка угнетенный необычайным красноречием своей супруги, несколько раз пытался перебить ее. Но гости были настроены далеко не столь критически, напротив, они более чем когда-либо восторгались его «очаровательной женушкой». Балафре, по праву занимавший первое место среди почитателей Кете, сказал:

–  Ринекер, если вы еще раз посмеете пререкаться со своей женой, готовьтесь к смерти. Милостивая государыня, чего хочет от вас это чудовище? Почему он брюзжит? Ума не приложу. Невольно напрашивается мысль, что вы задели его за живое как представителя тяжелой кавалерии, и - прошу мне простить неудачную остроту - он становится на дыбы, потому что оскорблена его лошадь. Заклинаю вас, Ринекер! Будь у меня такая жена, для меня каждая ее прихоть была бы равносильна приказанию, и если бы госпожа баронесса пожелала видеть меня гусаром, я перешел бы в гусары, не мешкая ни секунды. В одном я убежден и готов голову прозакладывать: если бы его величеству довелось услышать столь красноречивый призыв, у гвардейских гусар окончилась бы спокойная жизнь, уже завтра их расквартировали бы на ночлег в Целендорфе, а послезавтра они бы торжественно вошли в город через Бранденбургские ворота. О, этот дом Селлентинов! Пользуясь случаем, я за первым же бокалом трижды провозглашу здравицу в его честь. Ах, баронесса, почему у вас больше нет сестер? Почему фрейлейн Ине уже помолвлена? В таком юном возрасте? Чтобы досадить мне?