Однако уже пора и рассказать, каким образом Иван оказался на краю платформы. Утром он не смог завести свой автомобиль — старый огромный похожий на ньюфаундленда «Вольво», и его, грустного и встревоженного, подвез в Бонн сосед — до бывшего правительственного квартала, здания ООН и чудесной набережной. Там Иван и работал, возглавлял в русской редакции радио «Голос Германии» отдел культуры, состоящий из него самого, Марины и Сергея. Это была настоящая команда — восторженный голос Марины, рассказывавшей о художниках на очередной Арт-Колонь, сменял уверенный и чуть насмешливый голос Сергея, доставшего редкую запись финских музыкантов, и над всем этим царил неторопливый, московский, мягкий голос Ивана, чьей областью, охотничьим угодьем и райским садом была литература.

Приближался день смерти Гофмана, и сегодня Иван, позабыв о поломке машины, с восторгом и умилением, так как всегда впускал в сердце то, о чем сообщал, записывал передачу о нем, полную цитат, образов и той особой атмосферы, густой, как чернила, которой всегда славились передачи Берга. «Ведь он отличный писатель, отличный», — с нежностью думал Иван, отправляясь на автобусе на вокзал после окончания рабочего дня. Тут он не был уже несколько лет, но, как ему казалось, сразу же сориентировался, отметил, что вокзал оказался ржавого цвета затонувшего военного корабля, вошел внутрь и тут же прошел вокзал насквозь, словно какой-то фокусник, взмахнув платком, убрал целое здание, спрятав его в чудесную шляпу. Так же легко в автомате на первой платформе был куплен билет, быстро нашлась нужная платформа, и до отправления поезда оставалось не более трех минут, когда зазвонил телефон — это была Изабелла.

Вот тогда Иван и убежал от всех в самый конец платформы, где нашел злополучное расписание, убежал, чтобы не мешали, убежал, забыв про поезд, потому что совсем недавно открылось, что в груди Изабеллы живет рак, и результаты лечения были неочевидны, и необходимо было именно сейчас говорить с ней весело и нежно, мужественным и мягким голосом, которым Иван рассказывал в своих передачах разве что о Хемингуэе. И если неизвестные злоумышленники могли сломать его машину и подстроить его приход на вокзал, то уж точно никто не знал, что телефонный звонок приведет его в самый дальний уголок вокзала, куда люди если и попадали, то чаще всего по ошибке.

После работы я вновь отправился на вокзал. Автобус медленно плыл вдоль рельсов. Слева я видел поезда, казавшиеся мне теперь живыми и мифическими существами вроде драконов. Посланцы судьбы. Я отчетливо ощущал такое же медленное, как ход автобуса, тиканье — внутри меня шли мои старые часы, отсчитывая секунды до какого там? До 2020-го. Осталось одиннадцать лет. Круглые, некрасивые, больше похожие на военный прибор, чем на предмет интерьера, старые советские ходики. Ведь я теперь знаю, у меня есть преимущество знания. За одиннадцать лет я могу много успеть — если не терять больше ни минуты. Напишу роман, я о нем мечтал с молодости. И Изабелла поправится, я умру у нее на руках. Умру, может быть, даже попробовав поздней и ароматной, как яблоко, писательской славы.

Потом я шел по платформе, и по мере того как продвигался вперед, вокруг становилось все меньше людей — они не знали, они ничего не знали, а я уже знал и нес теперь этот груз, и буду нести его до 2020-го, приход которого я отпраздную так, как никогда раньше не праздновал, а потом буду ждать, гулять с Изабеллой по набережной и запоминать запахи и звуки, учиться быть ветром, водой и землей.

Уже издалека было видно, что у того самого расписания стоит человек в зеленой рубашке, но не успел я подойти к нему, как он сам направился мне навстречу. Когда он проходил мимо, на секунду наши взгляды встретились, и я понял, что он знает, что посвящен в тайну, и он понял то же самое про меня. Я остановился, оглянулся и увидел, как он, не замедляя шага и не оборачиваясь, поднимает вверх сжатую в кулак руку. Я зачем-то помахал в ответ — он меня не видел. Скоро я о нем забыл. Передо мной раскинулась желтая пустыня расписания, и я принялся искать на ней свои следы, чтобы еще раз убедиться, что мне это не приснилось, что есть доска человеческих судеб и что я умру через одиннадцать лет. Маршрут был прежним — от Тарасовки до Бад Брейзига. Каким же он мог быть еще?

Уже через пять минут рядом со мной оказался довольно молодой человек в деловом костюме с портфелем. Он с полминуты посмотрел на расписание, пошмыгал носом, сказал «опаздывает» и повернул голову туда, где скоро должен был — железным стеблем из горошины — вырасти его поезд. Я заглянул в то место на расписании, куда он смотрел, и спросил:

— Извините, вы ведь родились в Бонне в 1971-м?

Он не ожидал этого вопроса, а я говорю с акцентом, поэтому фразу пришлось повторить. Но когда он меня понял, то ответил:

— Да. Откуда вы знаете?

Я чувствовал себя очень глупо, но все же тыкнул пальцем в расписание и сказал, что это написано здесь. Вот здесь. Он смотрел не на желтый лист, а на меня, кажется, он начал меня опасаться, может быть, боялся, что я брошусь на него. Я продолжал водить пальцем по его расписанию. Выходило, что он всю жизнь прожил в Бонне, но скоро переедет в Кельн.

— Здесь написано, Бонн 19.71, ведь не бывает такого времени, значит, это ваш год рождения.

— Это опечатка. Есть поезд на 19.21, — он старался тщательно выговаривать слова, как будто говорил с ребенком.

Я еще раз посмотрел на расписание и увидел, что он умрет через пять лет. Я покраснел и принялся извиняться, после чего обогнул щит с расписанием, чтобы он не видел моего лица. Это было нелепо, чудовищно нелепо, особенно посреди разговора, но я почувствовал, как по моей щеке скатывается слеза. Расписание расплылось громадным желтым пятном, видимо, я издал какой-то звук, потому что он крикнул:

— Я могу вам помочь?

— Нет. Я прошу вас меня извинить, — попробовал я произнести, после чего достал носовой платок и высморкался.