Василий напряг все свое внимание и неспроста, однако Малыш оказался еще проницательнее хозяина. Он повел ноздрями и несколько раз фыркнул. Медведев хорошо знал, что это означает. Впереди находились кони и люди.

Не сбавляя шага и не меняя направления, Медведев напряг слух, зрение, и вскоре ему все стало ясно.

Въехав в рощу, он остановился на опушке и громко сказал:

— Выходите, ребята! Вас семеро: двое в ложбинке за кривой березой, двое слева от меня в зарослях, и трое впереди. Если вы здесь не новички, вам должно быть знакомо мое имя. Меня зовут Василий Медведев, я здесь родился и вырос, и если вы слышали это имя, то прекрасно знаете, что семь человек для меня — это мало. Я с дюжиной справляюсь.

После секундной паузы слева, справа и впереди возникло какое-то неуловимое движение, и семеро всадников появились, будто из-под земли. Средний из тех трех, что были перед Медведевым, молодой, высокий и крепкий насмешливо, но осторожно сказал:

— Медведев говоришь? Ну, допустим, слыхали мы про такого, да только давно нету его тут. Ты ли это?

— Это я, — сказал Медведев, — а кто сомневается — может проверить. Но не советую. Я приехал навестить моего старого доброго друга и учителя грека Микиса. Знаете где он?

— Допустим. Что дальше?

— Дальше? Вы меня сейчас проводите к нему. А тебе, Истомка Никитин, стыдно не узнавать меня. Впрочем, — Медведев прикинул в уме, — ну да, тебе было лет десять, когда я покинул эти места, и тогда я был моложе, чем ты сейчас.

— Это он! — восторженно крикнул Истомка, подбросив вверх шапку.

Уже через минуту донские ребята сгрудились вокруг Медведева, приветствуя его, обнимая, пожимая руки, хлопая по спине — желая, так или иначе, прикоснутся к легендарному герою этих мест, о котором до сих пор мальчишки с восторгом рассказывали разные байки.

У Медведева была очень цепкая, острая память, и он сразу узнал в молодом предводителе отряда, сына коменданта соседней крепости, куда они с отцом не раз ездили в гости.

Через несколько часов Медведев в сопровождении почетного караула торжественно въехал в родное поселение.

За минувшие годы оно значительно разрослось, но в центре все было по-прежнему, и Медведев направился, было, к знакомому, хотя и сильно постаревшему дому грека Микиса, но Истомка остановил его.

— Нету его там. Раньше полуночи не явится. У нас тут в соседней деревне корчма открылась — так Микис там частенько до ночи пропадает. Ну, ты же знаешь, какой у него нрав. И силищи не поубавилось, вот он и заставил корчмаря специально для него вино из Греции привозить. А тому — куда деваться — заказывает купцам, те и привозят бочку — две, а Микис пока всего не выпьет, не успокоится. Потом протрезвеет и с месячишко держится, пока, значит, новую бочку с этим самым греческим вином в корчму не привезут. А я покорно прошу тебя к нам в гости, мы теперь, после того как нашу крепость сожгли во время нашествия Ахмата, сюда переселились и вон там, на окраине, новый дом построили. Батюшка мой, которого ты знал, скончался пять лет назад, — Истомка перекрестился. — Царство ему небесное, но матушка жива и, верно, хорошо тебя помнит.

— Ну что ж спасибо. Я с благодарностью приму твое приглашение. А все же прикажи одному из своих людей сгонять в ту корчму. Пусть передаст Микису, что я приехал навестить его.

— Ты слыхал, Петруха, — обратился Истомка к одному из своих людей, — вот и давай, двигай! — И повернулся к Медведеву: — Только думаю я, напрасно это. Его к полуночи в санях привезут, спать уложат, а утром он снова туда отправится. Бочка-то еще не кончилась.

— Посмотрим, — коротко сказал Медведев и направился вслед за гостеприимным хозяином.

… Мать Истомки Никитина действительно хорошо помнила Василия. Встретили его тепло и радушно. Стол накрыли, ужином угостили, а когда беседа, пересыпанная воспоминаниями о прошлом, была в самом разгаре, дверь вдруг широко распахнулась, и в горницу ввалился поседевший, растолстевший, весь обросший грек Микис, мутным взором окинул комнату и остановил свой взгляд на Медведеве.

— Пресвятая Богородица! Это ты!

Медведев поднялся. Грек Микис стиснул его в объятиях, и его горячие слезы обожгли Медведеву лицо и шею.

— Сынок, — шептал Микис, — сыночек ты мой… У меня же кроме тебя никогда никаких детей не было. Ишь, какой вымахал — небось, косая сажень в плечах да семь футов роста! [7] Как же я рад тебя видеть, Господь всемогущий!

Вдруг он отстранился и крепко взял Василия за плечи:

— Но ты это… Ты, Вася, подожди чуток. Мы с тобой поговорим… Непременно… Обо всем поговорим… Только — завтра. Ты меня понял? Завтра, ладно?

— Да, Микис, конечно, когда ты скажешь.

— Завтра в полдень.… Да, да в полдень, не позже! И мы с тобой славно посидим.

Он пошатнулся, чуть было не упал, но двое ребят Истомки подхватили его под руки и увели.

— И давно он так? — спросил Василий.

— Да уж порядком. Года, четыре. Ну, вот когда ты уехал он еще пару лет продержался, а потом — все.

— Ну, а что — у вас теперь тут совсем спокойно что ли стало? Ордынцы не тревожат?

— О чем ты говоришь, Вася?! Сейчас точно так же, как было при тебе. Больше всего натерпелись мы во время Ахматова нашествия, в восьмидесятом. Много тогда наших полегло, в том числе два самых близких друга Микиса. Он дрался как лев. Был ранен, но ушел от целой армии, выжил и вернулся. Но с тех пор, видно, почувствовав себя совсем одиноким и начал употреблять это самое греческое вино, будь оно неладно.