— Патрик!

Я склонился над койкой. Во мне еще жил ребенок, и я боялся, что он сожмет пальцы в огромный кулак и начнет лупить меня куда ни попадя.

— А ведь мать твоя меня любит, — сказал он, и рот его расплылся в улыбке.

Я кивнул.

— Наверное, есть за что. Мы… — Тут он зашелся в кашле, выгнув грудь, и, обессилев, уронил голову на подушку.

— Ты пошел в меня… — сказал он и закатил глаза, как будто вглядываясь в мир, в который он вот-вот отойдет.

— Ну и отлично, Эдгар, — сказал я.

Слабеющей рукой он шлепнул меня по плечу:

— Ты все еще меня ненавидишь?

Я посмотрел в его застывшие глаза и кивнул.

— А как же вся та чепуха, которую вдалбливали тебе монашки? Прощение и всякое такое? — Он чуть приподнял бровь, словно эта мысль его позабавила.

— Ты выбил из меня все это. Выбил давным-давно.

Собрав последние силы, он погладил меня по животу:

— Никак не можешь забыть? Так ведь и шрама небось не осталось?

Я не отводил глаз, не вымолвил ни слова и не даровал ему утешения, давая понять, что взять ему с меня нечего, даже если бы и сил у него было побольше.

Он понял и слабо махнул рукой:

— Ну и черт с тобой. — И опять закрыл глаза. — Зачем пришел?

Я выпрямился в стуле и посмотрел на иссохшее тело, пытаясь воздержаться от ответа, — смерзшаяся глыба любви и ненависти растаяла и бурным потоком, в котором смешалось и то и другое, хлынула на равнину, закружив меня в водовороте.

— Увидеть, как ты умрешь.

Не открывая глаз, он улыбнулся:

— Ах ты, стервятник. Весь в отца.

Он задремал. Я сидел рядом и слушал, как дребезжат осколки его разбитого сердца. И понял, что никаких объяснений, которых я ждал от него до последней минуты, я не дождусь, что тайна так и останется в этом иссохшем теле, в этом уже не мыслящем мозге. Никогда она мне не откроется. Она уйдет вместе с ним, когда он тронется в свой скорбный путь, в тот мир, который он видел, когда лежал на койке и смотрел в потолок. Он знал то, чего не знают другие, и это знание он заберет с собой, и будет ему чему посмеяться по дороге в мир иной.

В половине шестого утра отец открыл глаза и посмотрел на меня.

— Что-то горит, — промолвил он. — Что-то горит. — Он широко открыл глаза и разинул рот, как будто собираясь подать сигнал тревоги.

И он умер.

А я все смотрел на него и как будто все еще чего-то ждал.

Встречу со Стерлингом Малкерном и Джимом Вернаном мы назначили в половине второго ночи пятого июля в баре «Хайатт-Редженси», что находится в Кембридже. Бар был устроен на вращающейся платформе, и мы, сидя за столиками в кабинете, медленно плыли по кругу; внизу сиял огнями город, открывался великолепный вид на реку Чарльз с ее пешеходными мостиками, сложенными из красного кирпича, от которых веяло чем-то старым и добрым, и даже увитые плющом стены Гарварда не вызывали у меня обычной досады.

Малкерн явился без галстука, в сером костюме и белой рубашке. На Джиме был мохеровый свитер с глухим воротом и брюки рыжевато-коричневого цвета. Ни тот ни другой не выказывал особенной радости по поводу нашей встречи.

Мы с Энджи, наплевав на этикет, пришли в чем были.

— Надеюсь, что, если уж вы назначили нам встречу в столь неурочный час, у вас имелись на то веские причины, — сказал Малкерн.

— Безусловно, — сказал я. — Не затруднит ли вас напомнить мне суть нашей сделки.

— Это еще зачем? — сказал Малкерн. — Чего-то я не понимаю.

— Напомните мне условия заключенного с вами контракта, — повторил я.

Малкерн недоуменно посмотрел на Джима и пожал плечами.

— Патрик, — сказал Джим, — все ты великолепно знаешь. Поденная оплата плюс непредвиденные расходы.

— А кроме того?

— Кроме того — вознаграждение в размере семисот долларов, при условии, что ты передашь нам документы, похищенные Дженной Анджелайн. — Джим был не в духе. Кто его знает почему: может, его блондинка-жена, выпускница Вассаровского колледжа, снова прогнала его спать на диван, а может, и наоборот — мой ночной звонок прервал ежеквартальное исполнение супружеских обязанностей.

— Вы выдали мне авансом две тысячи долларов. Работы вышло на семь дней. Сегодня восьмой, но, так уж и быть, считать ночь за день не будем. Вот счет, — сказал я и протянул бумажку Малкерну.

Он едва взглянул на него:

— Это неслыханное расточительство, но мы потому тебя и наняли, что ты стоишь потраченных на тебя денег.

Я откинулся в кресле:

— Кто напустил на меня Куртиса Мура? Вы или Полсон?

— Что за чушь ты несешь? Куртис Мур работал на Сосию, — сказал Джим.

— А почему же тогда он сел мне на хвост через пять минут после нашей с вами первой встречи? — поинтересовался я. — Хорошо устроились.

Смотреть в глаза Малкерну было бессмысленно — ничего там не прочтешь. Его не проймешь тысячью безупречно логичных обвинений; если же будут представлены железные доказательства, то единственное, чего от него дождешься, будет: «Что-то не припоминаю».

Я отхлебнул пива:

— Вы хорошо были знакомы с моим отцом?

— Хорошо. А почему ты спрашиваешь? — И он взглянул на часы.