— Посмотрите, что делается вокруг, — говорил он, — русский народ с радостью принимает новый порядок. Нам благодарны за освобождение от большевиков. Только фанатики ведут еще бесполезное сопротивление. Кому нужны эти излишние жертвы? Через месяц-два война в России закончится, и тогда мы покончим с основными виновниками — с Англией и Америкой. Черчилль и Рузвельт развязали эту убийственную войну...

— Почему же Германия напала на Россию? Ведь у нас был договор о дружбе?

— Да, но большевики вероломны. Им нельзя верить. В любой момент они могли ударить нам в спину. А главное, нам нужны хлеб, масло, мясо. Все это есть у вас, и вместе с русскими мы положим конец владычеству Англии.

Нонна слушала разглагольствования фашиста, и, хотя ей хотелось крикнуть ему в лицо, что никогда советские люди не пойдут за Гитлером, она молчала. Таков был приказ подпольного центра. От нее требовалось войти в доверие к Брандту, попытаться выведать планы немецкого командования. И она поддакивала Брандту, изредка задавая наивные вопросы.

Брандт с удовольствием разглядывал Нонну.

— Ради вас я мог бы бросить семью, детей, — сказал он однажды. — Если вы согласитесь, я увезу вас к себе в Германию. Вы же созданы для цивилизации, а в вашей стране до этого еще далеко...

Он начал гладить ее руку. И вдруг Нонна обратила внимание на массивный перстень, сверкавший на его пальце. Девушка вздрогнула. Ошибиться она не могла. Этот перстень она видела раньше на руке своего старого школьного учителя. Совсем недавно она узнала, что он арестован и расстрелян немцами.

Сославшись на головную боль, Нонна ушла в другую комнату. Несмотря на вежливость и галантность Брандта, она боялась оставаться одна и ложилась спать вместе с матерью.

В эту ночь Нонна долго не могла уснуть, ворочалась с боку на бок, вспоминая водянистые глаза Брандта, его бледную холодную руку и этот знакомый перстень с витиеватым старинным вензелем. Теперь она, не задумываясь, могла бы отравить Вилли Брандта.

Стоянов был в бешенстве. Опираясь на толстую палку, тяжело припадая на протез, он нервно расхаживал по кабинету. Он узнал, что его подчиненный — начальник паспортного стола городской полиции — выдал паспорт убежавшему из лагеря комиссару.

Стоянову только что пришлось выслушать упреки нового ортскоменданта капитана Штайнвакса и согласиться со смертным приговором трем сотрудникам паспортного стола. А теперь еще предстояло разобраться с этим побегом шестерых раненых военнопленных.

«Конечно, они не могли бежать без посторонней помощи. В городе явно действует большевистская организация. Кто-то пишет и расклеивает листовки», — задумался Стоянов.

В дверь постучали, и в кабинет заглянул полицай с белой повязкой на рукаве.

— Привел, господин начальник, — доложил он.

— Давай его сюда.

Полицай скрылся за дверью и через мгновение втолкнул в кабинет невысокого худого мужчину в грязной, изодранной гимнастерке. Свалявшиеся защитного цвета галифе неплотно облегали худые икры, старые, стоптанные ботинки, перехлестнутые бечевкой, едва держались на ногах.

Стоянов прошел к письменному столу, опустился в кресло, вытянул деревянную ногу.

Несколько минут он изучающе рассматривал обросшее щетиной истомленное лицо военнопленного, потом спросил:

— Фамилия Смирнов?

— Так точно, Смирнов.

— Откуда родом?

— Из Смоленска я.

Стоянов улыбнулся:

— Так вот что, Смирнов, давай по-хорошему. Ты мне расскажешь, кто помог раненым убежать, а я выпущу тебя на свободу. Поедешь домой, устроишься на работу. Война для тебя уже кончилась. Небось, дома семья ждет?

— Конешно, ждет. У меня жена и детишков двое...

— Вот и договорились. Согласен?

— Чего ж не соглашаться, когда бы я знал... Я ить и не видел, как оне убегли...

— Как же так? Ты с ними в одной палате лежал?

— Что верно, то верно. В одной лежали... А только я спал, когда они уходили. Ночью это было...

— И чего дурачком прикидывается? Знает же, сука, — выругался стоявший у двери полицай.

Стоянов недружелюбно кольнул его взглядом и, сдерживая подступавшую ярость, спокойно продолжал задавать вопросы.

Арестованный молчал, потом, не выдержав, стукнул себя кулаком в грудь, выпалил скороговоркой:

— Да правду же я говорю, ей-богу, правду. Пошто вы мне не верите?

— Нет. Пока ты еще врешь. Но скоро заговоришь по-другому, — стиснув зубы, прошипел Стоянов. — А ну, выдай ему по первое число, — скомандовал он полицаю.

Арестованный не успел повернуться. Резкий удар в ухо сбил его с ног. Растянувшись на полу, он почувствовал, как полицай приподнял его и с силой ударил головой о стену. В глазах поплыли фиолетовые круги, неистовый звон заполнил уши. Через минуту Смирнов одурело сидел на полу, схватившись руками за голову, из-под волос на лоб выползла струйка крови.