— Разрешите? У меня есть конкретное предложение, — попросил слова Константин Афонов.

— Давай, Костя, высказывайся, — подбодрил его Морозов.

— Я считаю, что мы имеем возможность одним разом разделаться со всем городским начальством, а заодно и с немецкими чинами.

Окружающие притихли. Василий и Николай с любопытством поглядывали на Константина.

— Как же ты с ними справишься? — спросил Турубаров.

— А очень просто. Надо незаметно заложить мину в основание памятника Петру Первому. Ведь когда закончат строительство, на открытие памятника вся верхушка придет. И бургомистр, и Стоянов, да и немецкие генералы наверняка пожалуют. В этот момент и ахнуть мину. Все вверх тормашками полетит.

— Вот это голова! Здорово придумал! — первым нарушил тишину Максим Плотников.

— Придумал, да не подумал, — поморщился Николай Морозов. — Этого делать нельзя. И я категорически буду возражать против такого плана. Ведь немцы не новый памятник отливают, а собираются на новый постамент перенести старый памятник из приморского парка.

— Ну и что же? — удивленно спросил Константин Афонов.

— А то, что этот памятник Петру цены не имеет. Ты знаешь, откуда он появился в нашем городе? Знаешь, кто его создал? — Морозов впился взглядом в Константина.

Тот недоуменно пожал плечами.

— А надо бы знать. Наш город законно гордится своим земляком — Антоном Павловичем Чеховым. И этим памятником мы тоже обязаны Чехову. Чтобы увековечить память основателя Таганрога Петра Первого, Антон Павлович специально ездил в Париж к известному скульптору Антокольскому и уговорил его создать монумент. Вот как появился у нас этот замечательный памятник. Какое же право мы имеем его уничтожать?

— Подумаешь, немцы еще и не то уничтожили, — вставил кто-то.

— Но мы же не немцы, не фашисты, а советские патриоты, — отпарировал Николай. — Люди рискуют жизнями, чтобы сохранить для потомства исторические ценности, а ты, Константин, предлагаешь уничтожить этот памятник.

— Так я же не ценности, а предателей хотел... Но раз нельзя, так и не надо. Могу снять свое предложение.

— И зря, Костя. Можно мне высказаться? — попросил Максим Плотников. — Оно конечно, памятник Петру — это целая история нашего города. Но сейчас не только история, сам город гибнет под гитлеровским сапогом. Так что же нам памятники жалеть? Побьем немца — новый построим. А такой случай, когда всю верхушку фашистскую убить можно, упускать нельзя. Я лично поддерживаю предложение Константина.

Плотников грузно опустился на стул. Мнения разделились. При голосовании большинством в два голоса решили памятник Петру не взрывать.

— А теперь несколько слов о бдительности, — сказал Морозов. — На бирже труда арестована одна из наших подпольщиц. Правда, знает она немного. Кроме Кости Афонова, ни с кем не была знакома. Однако этот случай нас должен насторожить. Может, ее взяли случайно, а может, сболтнул кто лишнее про справки об освобождении от угона в Германию.

— Кто такая? — спросил Турубаров.

— Это не важно, — ответил Морозов. — Она вместе с подругой снабжала наших людей справками с печатью биржи труда. Больше она ничем не занималась. Даже листовок не распространяла. Так что для особой тревоги оснований пока нет. Но до нас дошли слухи, что в группе Пазона появились болтуны.

Георгий Пазон насторожился, кровь прилила к лицу.

— Откуда такие сведения? — спросил он.

— Сведения точные, сам проверял. Анатолий Мещерин чуть не каждому встречному показывает свой пистолет, хвастается, что стреляет немцев. Кому нужна такая бравада? К чему может привести подобное мальчишество? Уже больше года мы живем в тяжелейших условиях подполья и пока ни разу не оступились. Тем более непростительна эта беспечность накануне решающей битвы, перед самым приходом Красной Армии. Ведь малейшая неосторожность — и все полетит прахом...

В прокуренной комнате стало тихо. Морозов ловил настороженные взоры товарищей. Многие вопросительно поглядывали на Пазона.

Комкая в руках и без того измятую кепку, Георгий Пазон встал со скамейки.

— О недисциплинированности Мещерина я уже докладывал руководителям подпольного центра. Этот же вопрос обсуждался и на собрании нашей группы... Но тогда нам ничего не было известно о его болтливости...

— А в чем же заключалась недисциплинированность Мещерина? — перебивая Пазона, спросил Шаролапов.

— Что ж, Юра, придется проинформировать всех членов штаба, — предложил Морозов. — Думаю, и для других эта история послужит поучительным примером. Давай, докладывай, как было дело.

Пазон вздохнул, вскинул густые брови и нехотя заговорил:

— Почти вся наша группа ходила в театр на премьеру «Сильвы». Виталий Мирохин принес туда пачку наших листовок, которые он получил от связных. Я взял у него эти листовки, передал их Мещерину и приказал расклеить по городу после спектакля. Билеты у нас были в разных местах. Мещерин и Легеза сидели на балконе. Во время первого акта Мещерин нарушил мой приказ и по собственной инициативе швырнул пачку листовок в зрительный зал... Немцы прервали спектакль. На сцену вышел офицер и объявил, что в зрительном зале находятся партизаны и чтобы все спокойно выходили: будет проверка документов... Я понял, что они на выходе обыскивать будут, а у меня маленький немецкий «вальтер» в кармане. Пришлось выбросить пистолет под кресло. Николай Кузнецов сидел в партере рядом с Нонной Трофимовой. У нее в сумочке несколько чистых бланков для ночных пропусков было. Кольке удалось съесть эти бланки... Многих немцы арестовали в тот вечер в театре... И нас тоже целую ночь в полиции продержали. На другой день часов в одиннадцать стали приезжать представители с места работы каждого арестованного. Хорошо, что все мы работали, только поэтому нас отпустили. А некоторых — на биржу труда и в Германию...