Следуя за нитью, Джеймс шел по темному туннелю. Позади виднелся смутный источник света. Он понимал, что должен вернуться назад, к свету, но продолжал упрямо двигаться вперед. Туннель шел под уклон. Идти вперед было легче, чем лезть назад. К тому же хотелось знать, куда ведет нить.

В стенах туннеля периодически появлялись дыры, и Джеймс останавливался и заглядывал в них. Картины, которые он видел там, завораживали и тревожили его. То были образы из его прошлого, проблески памяти. Джеймс видел лица людей, которых знал много лет назад. Улицы, дома и пабы, о существовании которых успел забыть.

Просыпаясь поутру, Джеймс не помнил подробностей, исчезавших, стоило открыть глаза. Он знал только, что во сне мучительно пытается что-то вспомнить, и это чувство было необъяснимо томительным.

Джеймсу казалось, что при Ингрид он не упоминал о своих снах. Пару раз она печально обмолвилась, что во сне он разговаривает. Джеймс спросил, помнит ли она, что он говорит. Ингрид ответила, что не разобрала слов.

Их последний вечер ничем не отличался от прочих. Джеймс и Ингрид сидели у канала, ели жареную картошку с майонезом, пили пиво. За соседними столиками ужинали немецкие и американские туристы. Ингрид читала журнал с полуобнаженной красоткой на обложке. На лице модели застыло неправдоподобно счастливое выражение. Они почти не разговаривали. Изредка Ингрид касалась руки Джеймса, и он поднимал глаза на привычную толпу и вечно меняющую цвет воду. Джеймс смотрел, но не видел. Мысли его были далеко.

Впрочем, этот вечер запомнился Джеймсу странным вопросом, который задала Ингрид.

— Джеймс, — начала она самым будничным тоном, — зачем ты побежал вверх по ступенькам, ну, в тот день?

Он моргнул.

— В какой день?

— Когда сломал лодыжку. Что погнало тебя вверх?

Джеймс задумался.

— Телефон зазвонил.

— И что с того? Есть же автоответчик.

— Верно, есть.

— Тогда зачем?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ждал звонка?

— Какого звонка?

— Ты ждал звонка от кого-то?

— Вроде нет.

— Тогда зачем?

Джеймс пил пиво и хмурился, пытаясь вспомнить. Он снова видел дверь квартиры, слышал приглушенный настойчивый звон, чувствовал боль в лодыжке. Что заставило его нестись к телефону сломя голову?

— Понятия не имею, — заключил Джеймс. — Я не думал о причине, просто бежал. Наверное, хотел взять трубку до того, как включится автоответчик. — Он запнулся. — Почему ты спросила?

Ингрид пожала плечами и отвела глаза.

— Да так.

Затем она снова уткнулась в журнал, а Джеймс вернулся к своему пиву и своим мыслям.

На следующее утро он проснулся около полудня. Была суббота. Впервые за долгое время небо затянуло облаками. На подушке лежала записка. Ингрид писала, что не стала его будить. Ей не хочется плакать, и вообще расставаться лучше без долгих разговоров. Затем шли телефонные номера и прочие деловые подробности (завтра брат Ингрид наймет фургон и заберет ее вещи). Заканчивалась записка словами: «Что бы ты ни решил, надеюсь, у тебя все сложится. Скоро станет легче. Мне ужасно тебя не хватает».

Джеймс прочел записку трижды. Что это значило — «скоро станет легче»? Это она про лодыжку? И почему в последней фразе Ингрид употребила настоящее время — когда это она успела по нему соскучиться? Джеймс решил, что виной всему плохой английский Ингрид.

Он побродил по квартире, заглянул в холодильник, но не обнаружил там ничего аппетитного. Хотел послушать музыку, но так и не смог выбрать диск. Включил телевизор, но смотреть было нечего. Джеймс принял ванну и завалился спать, засунув записку под подушку.

Брата Ингрид звали Фрэнком. Он был одних лет с Джеймсом, и они всегда неплохо ладили. Фрэнк позвонил утром и сказал, что заедет около шести. Джеймс не хотел смотреть, как из квартиры выносят вещи Ингрид, поэтому в половине шестого отправился на прогулку.

Несмотря на облачность, жара не отступала. Пройдя два квартала, Джеймс сдался, и ноги сами привели его в прохладный пустой бар. Он заказал выпивку и поболтал с дружелюбной барменшей в короткой футболке, обнажавшей проколотый пупок. Вскоре бар начал заполняться посетителями, и Джеймс отправился в центр города. В тихом закоулке он набрел на тайский ресторан, где взял зеленое карри и бутылку белого вина. Когда стемнело, он повернул домой. Джеймс был уверен, что Фрэнк уже разобрался с вещами Ингрид, но возвращаться в пустую квартиру не хотелось. Он забрел еще в один бар, где долго беседовал с незнакомым пожилым французом о судьбе и свободе воли. Около полуночи Джеймс успел потерять счет барам, когда внезапно услышал ту самую песню.

Он шел по узкой торговой улочке к Мелкплаан. Было людно, бары еще работали. Грозовое небо хмурилось, пахло фаст-фудом, лосьоном после бритья и мочой. И хотя Джеймс изрядно набрался, но соображал неплохо. Музыка звучала из магнитофона, который нес на плече какой-то подросток. Джеймс осознал, откуда исходит звук, только когда подросток затерялся в толпе. Джеймс попытался развернуться, но мешали костыли, а когда он все же совладал с ними, музыка пропала.

Это была она, его «пропавшая» песня! Во всяком случае, теперь он точно знал слова: