Она была с головы до пят завернута в рогожку, сплетенную женщинами деревни. Я заметила, как Гилберт обошел изголовье миссис Уоттс, чтобы украдкой посмотреть на нее. Он быстро отвел взгляд, когда понял, что я вижу его любопытный взгляд. Я злилась не на Гилберта. Я злилась на себя.

Я не могла не думать о том, была ли миссис Уоттс уже мертва, когда я забежала к ним в дом. Что если она уже умерла к тому моменту, когда я гордо бухнулась на колени, чтобы записать свой отрывок в тетрадь мистера Уоттса? Мне было стыдно вспоминать то разочарование, которое я испытала, когда мистер Уоттс не удостоил меня похвалы. Бедный мистер Уоттс. Когда я подняла глаза, Гилберт что-то говорил мне движением губ.

Я оглянулась на собравшуюся толпу. Лица мужчин потели на солнце. Женщины скорбно смотрели на миссис Уоттс. Когда маленькая ветвь отломилась от верхушки дерева и упала вниз, никто не обратил на это внимания. Но упавшая ветка напомнила нам, что нужно что-то сказать. Вот тогда я услышала, как мама предложила молитву за упокой души Грейс. Она процитировала Божью Молитву, хотя и не всю. На одном месте она запнулась. Она закрыла глаза, закусила губу и стала ворошить свою память, пока не нашла пропущенную строчку. В конце концов, она произнесла молитву полностью.

Возможно, потому, что тишина была слишком гнетущей, мистер Масои попросил маму прочесть молитву еще раз. На этот раз она прочла ее без запинки и с открытыми глазами. Мистер Уоттс кивнул и произнес тихое «спасибо». Кто-то вспомнил строчку «… прах к праху…», но на том и умолк. И снова повисла тишина. Мы ждали, опустив головы, и потом услышали: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма… повсюду…». Миссис Сиеп снова потеряла нить. Когда мистер Уоттс кивнул в знак благодарности, она перебила его.

— Нет, подождите! — почти выкрикнула она, и мы наградили ее неодобрительным взглядом за то, что позволила себе кричать над саваном мертвой женщины. — Нет, — произнесла она спокойнее, уронив руку вдоль тела — Я вот что хочу сказать… Я хочу сказать…

Она ждала, что мистер Уоттс повернет к ней свое бледное лицо.

— Я знала Грейс, когда она была еще маленькой. Вот такой. — И она показала на свою коленку. Миссис Сиеп оглянулась в поисках моей мамы.

— Верно, — сказала она. — Мы все ходили в одну школу.

— И к монашкам. Немецким монашкам. — Сказала другая.

— Мистер Уоттс, — сказала мама Мейбл, — Ваша Грейс была самой умной среди нас, девочек.

— Спасибо, — пробормотал мистер Уоттс.

Теперь заговорил один из стариков. — «Я знал ее мать. Она тоже была красивой…» — Мужчина, сказавший это, посмотрел на небо, но его глаза наслаждались старыми воспоминаниями о женской красоте.

Начали говорить и остальные. Они поделились своими воспоминаниями с мистером Уоттсом. Они дополняли картину образа его умершей жены. И вот так он узнал о девочке, которую никогда не встречал. Девочке, которая могла задерживать дыхание под водой дольше, чем остальные. Девочке, которая могла говорить с монашками по-немецки. Маленькой девочке, которая однажды потерялась. Ее искали повсюду. И где ее нашли? Свернувшейся калачиком под перевернутой лодкой. Маленький пухлый крабик испугался солнца. Кто-то сказал это, и все начали смеяться, пока не вспомнили, где находятся.

Большие и маленькие воспоминания стали возвращаться к нам. Мистеру Уоттсу было не важно, насколько маленькие — он узнал, какого цвета ленты носила его жена, когда была девочкой. Он узнал, как она потеряла передний зуб. Это произошло, когда она лежала ничком в каноэ, представляя, что она рыба, когда нос лодки подскочил и разбил ей губу. Он узнал, как она гордилась своей первой парой туфель. Так гордилась, что носила их с собой везде, хотя и предпочитала ходить босиком.

Мистер Уоттс откинулся назад, его рот приоткрылся. Я думала, он вот-вот рассмеется. Мы все надеялись. В конце концов, он всего лишь улыбнулся. Но, все же, он посмотрел на нас, и мы посчитали это первым шагом к лучшему будущему. Теперь он смотрел на верхушки деревьев, и ему не было дела до того, что все видели его глаза, полные слез. Какое-то время мне казалось, что он захочет присоединиться к своей жене, но теперь я видела, что он с радостью останется с нами. Особенно теперь, когда он услышал столько интересных историй о Грейс. Это было сродни подбрасыванию лучин в огонь. Мы хотели сохранить эту легкую улыбку на его бледном лице. Мистер Масои вспомнил, как Грейс бежала по пляжу и орала что есть мочи. Она подняла палец, в котором застрял рыболовный крючок. Дэниэл, который тогда еще и не родился, захлопал в ладоши и сказал, что тоже помнил миссис Уоттс девочкой.

— Она забиралась на дерево, а я карабкался за ней.

Мы все посмотрели на мистера Уоттса, чтобы увидеть его реакцию.

— Спасибо, Дэниэл, — сказал он. — Спасибо за чудесные воспоминания, — сказал он ему и всем остальным.

Истории все приходили и приходили, пока он не поднял руки и не сказал:

— Благодарю вас. Благодарю за ваши теплые слова. За ваши замечательные воспоминания. Теперь она знает, что ее любили. — Он остановился, но я ожидала услышать «несмотря ни на что».

Потому, что, насколько я помнила, Грейс Уоттс никогда не принимали в деревне. Она жила с белым мужчиной — человеком, к которому наши родители не питали теплых чувств. Отчасти из-за этого, отчасти из-за того странного зрелища, когда она стояла на тележке, которую тащил мистер Уоттс с красным клоунским носом на лице. Мы не понимали причины этому, мы понятия не имели, что это значит, а потому нам было удобно думать, что миссис Уоттс была сумасшедшей.

Моя мама держала свои воспоминания при себе до последнего момента. Она не поделилась ими со всеми на холме, над открытой могилой. Я была единственной, кто услышал ее рассказ. Это произошло позже ночью, спустя много часов после похорон миссис Уоттс. Она лежала, уставившись в грубо сколоченную крышу, что удерживала ночь.