Эти партизаны уже много лет не слышали голоса, которым рассказывают истории. Эти парни сидели с открытыми ртами и ушами, чтобы уловить каждое слово, их оружие лежало на земле перед их босыми ногами, как бесполезные реликвии.

Решение мистера Уоттса представиться повстанцам Пипом было рискованным, но было легко понять, зачем он это сделал. Мистеру Уоттсу было удобно входить в роль Пипа. Если он хотел, он мог рассказать историю Пипа, написанную мистером Диккенсом, как свою, или мог взять ее элементы, и использовать их как ему будет угодно, вплетая их в новую историю. Мистер Уоттс предпочел второй вариант. Последующие шесть ночей я стояла рядом с мистером Уоттсом, пока он пересказывал свои большие надежды. Это был медленный рассказ.

Когда бы его рассказ не отходил от знакомого нам сюжета — к слову, того самого, который мы старались вспомнить — я слышала изменение в голосе мистера Уоттса. Когда я поднимала глаза, я видела, как он посматривает на меня, что было безмолвной просьбой просто продолжать переводить то, что он говорил, и не спорить. Иногда он поражал нас, детей, воспроизводя целые строки из книги — строки, которые мы узнавали тут же. Это были строки мистера Диккенса, которые мы еще не записали в тетрадь, и мне приходилось сдерживаться, чтобы не поздравить мистера Уоттса. Он знал гораздо больше, чем казалось тогда, когда он ставил перед нами задачу восстановить книгу. По какой-то причине я не чувствовала досады или обиды за то, что мы так доверчиво закрыли глаза на предложение вспомнить кусочки истории, которую наш лукавый учитель все это время знал.

История мистера Уоттса должна была стать такой же захватывающей, как и «Большие надежды» для нас, детей. На этот раз с интересом слушала вся деревня, сидя перед небольшим огнем на забытом острове, где происходили самые невообразимые вещи, ни разу не вызвав гнева внешнего мира.

Пип мистера Уоттса вырос на кирпичном складе, который находился по дороге на медный рудник. Он совсем не помнил своих родителей. Его отец исчез без следа, «потерялся в море». Его мать перепила сока джунглей и упала с дерева во дворе дома. Когда она упала на пол, ее глаза выскочили из орбит. Когда она потеряла глаза, то потеряла и память. Она не помнила того, чего не видела, поэтому она забыла мистера Уоттса. Ее ближайшими родственниками были плантаторы сахарного тростника в Квинсленде, там она и провела остаток своих дней, в темноте, бродя среди потрескивающего тростника.

К счастью, с практикой мои переводы улучшились, и я начала расслабляться, когда видела, что люди слушают, не замечая меня. Они внимательно наклоняли головы, они навостряли уши, как собаки, только что услышавшие звук метлы, движущейся в их направлении.

Сирота мистер Уоттс был воспитан мисс Райан, старой затворницей, живущей в большом доме с темными комнатами, затянутыми паутиной. Мистер Уоттс мало рассказал о своем детстве. Мы ничего не услышали о его школьных годах. Мы слышали о большом саде. Он помогал старушке полоть сорняки и сажать деревья. Он рассказал всего лишь об одном приключении.

На двенадцатый день рождения мистера Уоттса мисс Райан организовала для них полет на воздушном шаре над домом и садом. Когда они поднялись высоко над деревьями, он с изумлением раскрыл для себя форму сада. То, что он всегда считал дикой растительностью, оказалось аккуратной посадкой, призванной отразить узор ирландского кружева, подаренного мисс Райан для свадебного платья мужчиной, который обещал жениться на ней. Но он не явился на брачную церемонию. Мужчина был пилотом. За все те годы, что мистер Уоттс рос под опекой мисс Райан, ее прекрасная посадочная полоса так и не привлекла его самолет.

За два дня до своего восемнадцатилетия мистер Уоттс пришел домой и обнаружил мисс Райан распростертой на цветочной клумбе, которую она пропалывала: садовые перчатки на опухших пальцах, соломенная шляпа завязана под подбородком, по лбу ползет божья коровка, которую мистер Уоттс тут же смахнул листом.

У старушки не было близких родственников, и хотя она так и не усыновила мистера Уоттса формально, она оставила ему свою собственность.

Прошло какое-то время, и мистеру Уоттсу надо было заняться домом. Я уже не помню, что он рассказывал, или что рассказывала я от его имени. Многое из того не так уж важно. Поэтому я перейду к решению мистера Уоттса разделить дом на две квартиры. Он сдал переднюю часть дома красивой черной женщине с нашего острова. Мистер Уоттс еще никогда не видел кого-то настолько черного. Никогда не видел таких белых зубов или глаз, которые сверкали каким-то дьявольским весельем. Молодой мистер Уоттс был околдован ею, ее чернотой, ее белоснежными зубами, и она, похоже, догадывалась, думал он, потому что дразнила его нещадно. Она бросала ему улыбки. Она поддразнивала. Она приближалась и, в то же время, ускользала прочь.

Они делили дом. Их жизни разделяла всего лишь стена, но если он приникал ухом к этой стене, он слышал ее движения. Когда было включено радио, он знал, что она готовит. Он знал, когда она принимает ванну. Он знал, когда включался телевизор, и представлял ее, сидящей на полу с ногами, согнутыми под округлой попкой — именно такой он увидел ее однажды, когда пришел за рентой. Мистер Уоттс представлял ее жизнь, но не мог приблизиться, так как стена разделяла их.

Прислушиваясь по ночам к ее движениям по ту сторону тонкой стены, мистер Уоттс с нетерпением ждал суббот. В этот день Грейс мыла волосы и стирала белье, и мистер Уоттс точно знал час, когда эта мокрая процессия пройдет мимо его окна.

В холодную страну пришла зима. Сильные ветры ударяли в стену дома. Деревья облетели. Крыши срывало с домов как пробки с бутылок. В эту самую погоду мистер Уоттс открыл дверь Грейс, стоящей под проливным дождем.

У моей мамы была своя теория на этот счет. Она говорила, что все потому, что Грейс было одиноко, и что дело было вовсе не в мистере Уоттсе, он был всего лишь бесплатной чашкой чая.

Грейс пришла, чтобы попросить у мистера Уоттса совета. Она думала бросить учебу на стоматолога. Ей это не нравилось, и все из-за бормашины. Все эти открытые рты и перепуганные глаза. Особенно глаза, сказала она. Словно снимаешь рыбу с крючка, только — это же люди. В ту зиму стена, что была преградой, была заменена деревянным столом; мистер Уоттс сидел с одной его стороны, а Грейс — с другой. К тому времени они уже полностью привыкли к обществу друг друга. Только стол разделял их, пока однажды вечером Грейс не поднялась и не перенесла свой стул на его сторону. Она села рядом с мистером Уоттсом, взяла его руку и положила на свое колено.