– Об оборотнях не скажу, а инспекторы очень даже приветствуют молочнокислый продукт, – подхватил пакетик Ромашкин. – А сам-то? За пару дней легко бы справился!

– Хандрю, – объяснил Дорожкин. – Готовить не хочу, открывать йогурты ленюсь. Слушай, я был в «Норд-весте» и «Зюйд-весте». В первом отличная сытная еда и легкая выпивка, вечерами подают что покрепче. Во втором неплохое пиво и все к нему, но слишком сладкая музыка. Интересует кофе и легкая закуска.

– Тебе сейчас помогла бы жаркая ночь с жаркой красавицей, – погладил лысину Ромашкин. – Но кофе тоже неплохо. Хотя йогурты полезнее. А вот жаркие красавицы еще полезнее. Исключая одну из них. Я о некоторых сотрудницах нашего отдела. Я, конечно, в тех морях не окунался, но даже пребывание на некоторых пляжах способно не только хандру, но и коррозию головного мозга вызвать. Береги себя, парень.

– Так где кофе? – повторил вопрос Дорожкин.

– В «Норд-осте» очень хороший чай, – закатил глаза Ромашкин. – Выпечка замечательная, но это все-таки скорее чайная. Вполне себе приличный кофе в «Зюйд-осте», но там самые высокие в городе цены, да и детворы многовато, детское кафе, считай. Посоветовал бы тебе туда, если бы не шашлычная. Не удивляйся. Именно там самый лучший кофе. На песке, по-турецки. Хозяин, кстати, турок. И тоже оборотень. Перекидывается в собаку. Сдерживается изо всех сил. Представляешь, какая это невезуха для мусульманина?

Последние слова Ромашкин произнес со смешком, но Дорожкин почувствовал, что зацепил инспектора. Но извиняться не стал. Зашел в свой кабинет, покосился на лежащую на столе папку, которую обещала после больницы забросить в кабинет Маргарита. Зуда в пальцах не наблюдалось. «Интересно, – подумал Дорожкин, – а если ее вовсе не открывать, будут ли там копиться надписи или зуд перерастет в какую-нибудь экзему? Или экзема для жителей Кузьминска неактуальна, как и прочие болячки?»

– Маргариты нет, отбыла по делам, – буркнул сунувший в дверь голову Ромашкин. – Если что, имей в виду, у тебя свобода до понедельника. Правда, Марго просила не уезжать, мало ли что, но в городе-то она тебя всегда найдет. Похоже, ты становишься ее любимчиком.

– Это не опасно? – спросил Дорожкин.

– Ты бы спросил об этом у Адольфыча, – посоветовал Ромашкин.

– Почему? – не понял Дорожкин.

– А у кого еще? – пожал плечами Ромашкин. – Все говорят, что Маргарита разведенка. И что в городе она давно. Теперь скажи, кто еще годится на пост ее мужа?

– Я не задумывался, – пожал плечами Дорожкин.

– И правильно делал, – кивнул Ромашкин и, приложив к губам ладонь, прошипел: – Ее даже Содомский побаивается. И самое главное, никто не знает, кто она. То ли суккуб, то ли

навь, то ли еще какая пакость. Короче, если представить всех нас различными породами собак, то она что-то вроде крокодила.

– Мне это ни о чем не говорит, – признался Дорожкин.

– И хорошо, – показал большой палец Ромашкин. – Так что парень, только Адольфыч. Больше некому. Или никто.

– Слушай… – Дорожкин отступил на шаг, пристукнул каблуками, выбил короткую дробь. – А может быть, и я суккуб?

– Не, – с сомнением покачал головой Ромашкин. – Ты, дорогой мой, обыкновенный людь. Обыкновенней не бывает.

– Ну а если сравнить меня с какой-то породой собак? – спросил Дорожкин. – Могу рассчитывать на ассоциацию с лохматой здоровенной дворнягой?

– Не, – скривился Ромашкин. – Но на пуделя потянешь. Может быть, даже на королевского. Если постараешься.

На улице не прекращался дождь. Дорожкин накинул на голову капюшон и перешел через улицу Мертвых. В дверях шашлычной под все ту же песенку «Черные глаза» пахло пряностями и мясом. Внутри темного, украшенного мозаиками и чеканкой помещения стояло с десяток обычных круглых кафешных столиков, у одного из которых на пластмассовых стульях сидели, смотря друг на друга, три молчаливых деда. Один из них повернулся к Дорожкину, прищурился и тут же махнул рукой, словно хотел сказать: «Опять этот». Двое других не шелохнулись, но Дорожкин был уверен, что его разглядели все трое.

За обитой деревянной планкой стойкой в квадрате света на фоне батареи кавказских вин и почему-то связок баранок суетился невысокий, чуть полноватый блондин, все сходство с турком которого ограничивалось алой феской на голове. Тут же под внушительной жестяной вытяжкой исходили соком на шампурах куски баранины и витал запах кофе.

– Вы турок? – оперся локтями на деревянную стойку Дорожкин.

– Никто не верит, – с явным акцентом пожаловался блондин. – В Турции так никто не сомневался, как здесь сомневаются! Угур Кара [13] , – приложил он руку к груди.

– Дорожкин, – таким же жестом ответил Дорожкин. – Скажите, Угур, вам нравится эта музыка?

– Я ее ненавижу, – прошептал, наклонившись, Угур. – Но она как визитка. Как фотография анфас. Надо терпеть. А потом, один умный человек сказал, если в кафе тишина – никто не будет платить за тишину. А если играет какая-то пакость, всякий достанет денежку, чтобы была тишина. Или другая музыка. Бизнес, дорогой.

– И кто же этот умник? – спросил Дорожкин.

– Слушай, – выпучил глаза турок, – ты не поверишь, но это я.