– Ага. – Дорожкин представил Марка Содомского, который роется на полках с книжками про вампиров, и невольно дотронулся до кобуры. – А есть что-нибудь и в самом деле хорошее? Мне для приятеля надо. Ну чтобы сначала казалось одно, а потом все бы перевернулось наоборот. И главное, чтобы цепляло.

– Чтобы цепляло? – с интересом повторил рыжебородый и полез под прилавок. – Есть, как не быть. Вот. Каждого свое цепляет, но вот это вроде бы на всякого действует. Тут название на латыни, но сама книжка на русском. Очень хорошая. Зацепит, мало не покажется. Переводится примерно так – «жизнь наша» [31] . Ну, мол, коротка и так далее. А что? Разве не так?

– По-разному, – уклончиво ответил Дорожкин, вспомнив поблекшую фотографию Адольфыча в институте, но бело-голубой томик взял, зашелестел купюрами. – Сколько с меня? Хватит?

– Точно, что по-разному, – стал отсчитывать сдачу продавец. – У кого-то короткая, а у кого-то еще короче.

Он оглянулся, понизил голос и заговорщицки прошептал:

– Скоро будет Дивов. Написал новый роман.

– А почему шепотом? – не понял Дорожкин.

– Потому что когда он будет, то его почти сразу и не будет, – объяснил продавец. – А что касается города, я тут уже лет шесть как торгую. Нормально, не бедствую, да еще и поборов никаких, ни тебе бандитов, ни тебе проверяющих, даже вспомоществование от администрации имеется, но не верю я все равно.

– Кому не верите? – не понял Дорожкин.

– Никому, – еще тише заговорил рыжебородый. – Домам, улицам, памятникам, людям. Никому. И вам тоже, кстати. Из осторожности.

– Подождите, – удивился Дорожкин. – Ну людям или нелюдям верить вовсе не обязательно, но дома-то вам чем не угодили?

– У меня есть одна знакомая, – прищурил глаз рыжебородый. – На Большой земле. Так вот она крыс разводит. Ну не только, она человек важный, есть у нее и другие таланты, дай бог каждому, да не даст, но еще и крыс. Для души, скажем так. Ну там у нее клетки, в клетках домики для крыс, игрушки, ну разное, короче. Так вот, с точки зрения крыс – эти домики вполне себе годятся быть домиками. И клетки годятся быть домиками. Участками, так сказать, крысиного бытия. А с точки зрения хозяйки – это просто такая игра. Забава. Обманка. Паноптикум.

– Так мы вроде крыс? – сообразил Дорожкин.

– А, неважно, – расплылся в улыбке продавец. – Дело не в нас, а в хозяйке. Отсюда и эти домики, и названия, и памятники, да все! Ну и крысы, так сказать, тоже разные имеются. Всех расцветок.

– И кто же эта здешняя хозяйка? – заинтересовался Дорожкин. – Или хозяин? Тоже, наверное, талантом не обделен?

– Не знаю, – прищурился продавец. – Но бежать отсюда надо срочно куда глаза глядят. Пока бежалки не вырвали.

– Так что же вам мешает? – не понял Дорожкин.

– Интересно, чем все кончится, – пожал плечами рыжебородый и серьезно добавил после нервного смешка: – До жути. Но вам Дивова заказывать или как? У меня тут список уже на полста книжек, сколько закажут, столько и привезу. Если на складе столько будет. Возьмите визитку, меня Гена зовут.

– Добрый вы человек, – заметил Дорожкин, убирая в карман визитку. – Заказывайте.

В столовой ремеслухи, куда забрел Дорожкин, вместо того чтобы заниматься делом, никого уже не было, но повариха по доброте душевной отыскала оставшиеся от завтрака макароны по-флотски и кофе с молоком, в котором ничего не было от кофе, но что-то было от школьного детства. Дорожкин повесил на спинку стула брезентовую сумку, которую прикупил в «Торговых рядах», сунул туда купленную книгу и принялся постукивать по тарелке вилкой, понимая, что на самом деле он просто-напросто тянет время и ему все-таки придется столкнуться взглядом с Мещерским и еще раз представить, как тот обнимает Машку. Хотя что там было представлять, никакой ревности он не испытывал и оттягивал визит на почту из-за какой-то непонятной самому себе брезгливости. Дорожкин скользнул взглядом по стене, разглядел в ряду портретов преподавателей училища физиономию Тюрина и вспомнил субботний разговор с папой и его шустрой дочкой. Тогда, после заявления, что Дорожкин был убит, но не стал мертвяком, он словно онемел. Тюрин и его дочка говорили еще что-то, но он смотрел на них, не слыша, и почти физически ощущал, как колючее и больное шевелится у него в груди, отзываясь на спине, пока не подал голос и хрипло не вымолвил:

– А мертвяк – что такое?

Тюрин и дочка невесело переглянулись, после чего слово взяла Еж.

– Я скажу. – Она поправила очки, вернула их в розовую отметинку на переносице и начала со вздохом: – Просто я лучше вижу. Они на ниточках.

– Кто? – не понял Дорожкин.

– Мертвяки, – объяснила Еж. – Тут многие на ниточках, почти все, но мертвяки на толстых нитях. На канатах. На невидимых. Почти невидимых. Я вижу. Папка только то, что внутри. А я почти все. И у мертвяков они не серые. Черные.

– И я? – поежился Дорожкин.

– Вы нет, – улыбнулась Еж и глотнула чаю. – А то я бы и говорить не стала с вами. То и удивительно: мертвый, а не в мертвяках. И без ниточек. Но точно мертвый. Это как линия. Соскочила рука, потом опять на место легла, а все одно пробел. Две линии получается. Вторая у вас уже идет. Кстати, насчет того, что у кошек девять жизней, вранье. И у котов тоже одна жизнь.

– Я же не кот вроде, – потрясенно прошептал Дорожкин. Отчего-то ему не хотелось верить девчонке, но одновременно с этим нежеланием в нем каждую секунду крепла уверенность – так оно и есть.

– Вы не дергайтесь зря, – крякнул Тюрин. – Вас же трупаком не обзывал никто? Мало ли? Может, вы клиническую смерть перенесли? Ну не Лазарь [32] же вы, в конце концов. Я ж вам не томограф какой, так, вижу чуть больше прочих. Да и не консультирую никого, просто так уж совпало, что разглядел вас да удивился. Из-за ниточек. Нет их. А нимб есть.

– Нет, – покачала головой Еж. – Какая там клиническая смерть? Самая натуральная. Потому и чудно. Навскидку, похоже, словно вы умерли, а вас, вместо того чтобы подвесить, ну как местных, кладбищенских, развернули и завели по новой. Ну как будильник. Вот вы и тикаете дальше. Как все. Так что Лазарь он, папка. Натуральный.