Через пятнадцать минут Дорожкин стоял у входа в дом номер семь по улице Сталина. Квартира Козловых находилась на первом этаже. На звонки долго никто не открывал. Дорожкин даже забрался на скамью, чтобы взглянуть на окна, но они были плотно задернуты шторами. Наконец в домофоне послышался уже знакомый утомленный голос:

– Кто это?

– Инспектор из управления, – представился Дорожкин. – Евгений Константинович. Вы у меня были. Разрешите войти. Я по поводу Алены Козловой.

– Вы нашли ее? – Голос задрожал.

– Пока нет, – как можно убедительнее проговорил Дорожкин. – Мы так и будем говорить через домофон?

В этом доме люди жили. В подъезде горели лампочки, у лестницы валялся мусор, на стенах были выкорябаны какие-то надписи. В квартире Козловой, по крайней мере в ее коридоре, даже оказалось уютно. Горело бра, отсвечивали полировкой какие-то полочки, поблескивали стеклами фотографии с морскими видами. То же самое было и в комнате. Дорожкин словно перенесся в конец восьмидесятых, когда ездил с матерью в Рязань к каким-то родственникам и первый раз ночевал в городской квартире. Глава родственной семьи был офицером, и быт в его жилище был офицерским, почти роскошным. Маленький Дорожкин рассматривал мебельную стенку, хрусталь за стеклом, тщательно подобранные корешки книг на полках, чешскую люстру на потолке, шторы не с пол-окна до подоконника, как в деревне, а от потолка до самого пола, щупал мягкий палас на полу и думал, что когда-нибудь он и сам будет жить именно так. Теперь все это казалось чем-то ненужным и странным. Ту же самую мебель, тот же самый хрусталь он увидел и в квартире Козловой. Правда, сама обстановка заставила его в недоумении замереть.

– Пойдемте на кухню, – предложила Козлова.

На ней был махровый застиранный халат, туго завязанный в поясе. Волосы прихвачены пучком.

– Болеете? – посочувствовал Дорожкин, расстегивая куртку.

– Нет, – призналась Козлова, шаркая стоптанными тапками. – Ворожу на дочь. Сил много уходит, почти неделю уже ворожу. Несколько дней даже на работу не хожу.

– И что же вы хотите… выяснить? – спросил Дорожкин, оглядываясь на портрет Алены, который стоял возле мойки, на выставленные там же оплывшие свечи, какие-то горшочки, вазы.

– На место ворожу, – прошептала Козлова, садясь напротив Дорожкина. – Ворожба схватывается, только место не показывает. Не дает что-то. Она сама не дается, или кто-то не дает. Но схватывается, значит, жива дочка. Что бы ни было с ней, жива.

– А что ж вы раньше-то не ворожили? – спросил Дорожкин. – Сразу-то, если у вас способности есть?

– Сразу-то? – Она устало прикрыла глаза.

Теперь, когда она сидела напротив Дорожкина без единого штриха косметики, она казалась ему одновременно и младше своих лет, и старше. Младше, потому что кожа у нее на лице оказалась не старой, да и морщины не прорезали еще ткань молодости, нанесли лишь пунктир. Старше, потому что глаза оставили эту молодость далеко позади.

– Как же сразу-то? – И в голосе главной была усталость. – Надо ж научиться. Вылупиться, как тут говорят. Мало ли кого сюда собирали, ведьмочек или еще какую нечисть. Это ж как в хор собирать голосистых да со слухом. Думаете, собрали, и все? А учить как? Учить еще надо.

– Это чьи слова? – спросил Дорожкин. – Насчет вылупиться? Это ведь не ваши слова? Кто вас учил?

– Марфа учила, – прошептала Козлова. – Она всех учит, кто хочет. Только мало кто хочет, если хотелка за хвост не укусит. Я все лето, считай, у нее провела. За коровой ходила, за птицей, свиньям корм задавала. Ну и училась понемногу. На старости лет взялась. Она ж не учит специально, умение свое как пшено сыпет, не лень нагибаться – склюешь, лень – ходи голодным. Но на метле не полечу, не думайте. Да и Шепелева ни на метле, ни в ступе. Это сказки.

– И что же? – нарушил паузу Дорожкин. – Вылупиться удалось?

– Вроде и удалось, а вроде и нет, – пробормотала Козлова. – Ворожбу раскинуть могу, вопрос задать могу, а разглядеть нет. Темнота одна. Шепелева, кстати, и сама бралась помочь, хотя на кровника кровнику ворожить лучше, по-всякому лучше складывается, но и она темноту не проглядела. Да и что говорить, если она и сына своего проглядеть не может. Хотя я б такого и не выглядывала. Но с ним другое, он-то уж точно мертв.

– Подождите, – насторожился Дорожкин. – Откуда вы знаете, что он мертв?

– Шепелева выворожила, – безучастно проговорила Козлова.

– Но вы сказали, что такого бы и не выглядывали, – не отставал Дорожкин. – Значит, вы что-то о нем знаете? Или видели его?

– Он приходил сюда, – с трудом выговорила Козлова. – Я не могла сразу о нем сказать, у меня словно кость поперек горла вставала…

– Когда он был? – напрягся Дорожкин.

– Весной, – ответила она. – Через день, как Алена пропала. Он искал ее. Хотя как по мне, так, наоборот, словно радовался чему-то.

– Вы сказали об этом Шепелевой? – спросил Дорожкин.

– Нет. – Она переплела пальцы. – Зачем мне ярость на себя волочь? А вдруг это дочка моя его приложила? Она у меня была… сильная. Тихая, но сильная. А я умею закрываться. Лучше многих умею закрываться. И дочка моя в меня. Потому и найти ее сложно. Но дочка в ремесленном училась, она и там была на голову выше прочих, а я так, от столба да от земли.

– А кто преподавал у нее в ремесленном? – спросил Дорожкин.

– Там много преподавателей, – пожала плечами Шепелева. – Ее группу вел Адольфыч.