— Конечно, я помню.

— Так вот, она попросила меня кое-что сделать для нее в тот вечер, — продолжал Ричи.

— Ханна просила тебя? — Пораженный его словами, я поднял голову от своего пива.

Теперь Ричи отвел глаза.

— Пока ты играл в видеоигры с Максом, Ханна поговорила со мной наедине.

Я подвинулся ближе к столу. Громкий звук, рвущийся из телевизора в баре, стал глуше, отдаленнее, каждый мускул в моем теле напрягся, как будто я знал, что скажет Ричи.

— Она сказала мне, что доктора сообщили плохие новости.

Я тупо уставился на пустой стул в другом конце бара.

— В тот вечер я хотел отменить ужин с вами, но Ханна настояла.

— У нее была веская причина, чтобы прийти к нам. Она спокойно объяснила, что надежды больше нет и она скоро умрет.

Я с трудом вынес его слова.

Он тяжело вздохнул:

— Она не боялась смерти, поверь.

— Наверное, потому, что рай и существует для таких, как моя Ханна.

Ричи кивнул, соглашаясь.

— Она смирилась с судьбой задолго до этого. Но Ханна не была фаталисткой, она любила жизнь и хотела жить.

Было время, когда я сомневался в этом.

— Но я умолял ее поехать в Европу, где экспериментируют и добились хороших результатов. Она отказалась.

— Было слишком поздно, — пальцы Ричи стиснули бутылочное горлышко, — но мы этого еще не знали. А она знала.

Да, похоже на Ханну. Не только умница, но и практична во всем. Пока она принимала зло как неизбежное, я цеплялся за каждую соломинку. Я проводил часы, листая последние медицинские журналы, названивая специалистам, ведя поиски онлайн. Но мои сумасшедшие метания и попытки ни к чему не привели. А Ханна достигла черты, от которой нет возврата. Она умерла два месяца спустя.

До сих пор пугает скорость, с которой она угасла. Я тогда еще сердился на нее. Единственный раз за все время нашего брака. Потому что хотел, чтобы она боролась. Я орал. Бесновался и в кровь разбил кулаки о стену.

Ханна осторожно взяла мои окровавленные руки в свои и нежно поцеловала каждый разбитый палец. Но никакая нежность не способна унять ту боль, которую я ощущал от предстоящей утраты.

Официантка принесла еду, но я не мог проглотить ни кусочка, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Ричи, вероятно, чувствовал то же самое, потому что в течение нескольких минут не притрагивался к своему стейку.

— Ханна просила передать тебе это, — наконец произнес мой шурин, вынимая из кармана конверт.

— Письмо?

— Она просила подождать, пока не пройдет год. Только тогда, и никак не раньше, я должен был отдать тебе его. Последняя просьба моей сестры.

Я уставился на него, отказываясь верить в то, что услышал. Мы ходили с ним по утрам в гимнастический зал три раза в неделю весь прошедший год, и все эти месяцы он не упомянул о письме сестры!

— В тот вечер я обещал Ханне, что передам тебе письмо через год. Положил в наш сейф и ждал.

Растерянно я взял у него конверт.

Вскоре мы покинули бар. Я не помнил, как доехал до дома. Казалось, я только что был на паркинге в Сиэтле и вот уже сижу в машине перед своим домом.

Войдя в дом, я бросил ключи на кухонную стойку, прошел в гостиную, присел на краешек софы, глядя на конверт. На нем было написано одно слово. Майклу. Я смотрел на свое имя, и сердце сжималось. Казалось, ее любовь, вибрируя, струилась ко мне от этого конверта.

Дрожащей рукой я вскрыл его.

Не знаю, сколько времени я смотрел на письмо, прежде чем набрался храбрости прочитать его. Оно состояло из четырех листов.

Первое, что я заметил, — дата: март, 13-е. Еще одна дата, навсегда выжженная в моей памяти. Это была пятница. День нашей встречи с врачами, когда подтвердился страшный прогноз и мы узнали ужасную новость.

Ханна написала письмо в тот самый день? Но это невозможно. Я был с ней каждую минуту после нашей встречи с врачами вплоть до ужина с Ричи и Стеф… Выходит…

Я откинулся на диванную подушку и закрыл глаза. Выходит, Ханна написала письмо еще перед консилиумом. Она уже знала. Она знала это всегда. Да и я тоже. Но я не имел мужества принять это. Отказывался поверить в очевидные факты.

Я начал читать письмо. Оно было написано от руки таким знакомым элегантным, летящим почерком, при виде которого я почувствовал, как будто меня ударили в солнечное сплетение.