То и дело приходили новые гости, и скоро в комнате стало так людно и шумно, что Винцерковой приходилось шикать на всех, потому что больная уснула.

Гости были уже навеселе, и все сердечно, по-братски обнимались, когда вошел солтыс.

— Без начальства крестины справляешь, стервец, а? — закричал он уже с порога.

— Берите рюмку, солтыс, так догоните нас.

— Ого! Солтыс у нас во всяком деле мастак, перегонит нас и тут!

— Смотри-ка! Брехали, будто Мацьковой муж все зубы выбил, а у нее один остался!

— Меня ты трогать не смей! Ишь, что выдумал! — крикнула обиженная Мацькова.

— Кто же вас трогать станет — разве что палкой, да и то палку надо здоровенную!

Мацькова была уже под хмельком и так раскипятилась, что полезла на него с кулаками.

— Ах, ты! Будешь хозяйскую жену высмеивать, проходимец безродный! Где только рюмки зазвенят, уж он тут как тут!..

— Уймись, баба! Я — начальство, ты это помнить должна! — с важностью отпарировал солтыс, гордо выпрямляясь.

Но на Мацькову это не произвело никакого впечатления. Она весьма неприлично выразилась, объяснив, что надо делать с таким начальством, чокнулась еще раз с Винцерковой, взяла кусок сыра для внучек и ушла.

Солтыс только плюнул ей вслед и рьяно принялся за водку.

— Сын у тебя, Валек. Это хорошо. А я — солтыс, значит должен это знать. Не захочу, так его все равно как не будет.

— Как же не будет, когда он уже есть? — заметила одна из женщин.

— Эх, Марцинова, старая вы, а ума вам господь до сих пор не дал. Есть, говорите? А где он есть? В люльке. Так это все равно, что его нет, только так говорится, что есть! Солтыс вам говорит, значит запомните! Сейчас я вам это растолкую! Вот, к примеру, вырос дубок в бору. Так же и ребенок. Чей он? Кто его родил, в каком реестре он числится и под каким номером? В какой книге записано про него все: сколько у него земли, когда он отбывал или когда должен отбывать военную службу, какой он веры, христианской или нет? Так я говорю?

— В голове у вас помутилось, что ли? Хлопчик-то тут при чем?

— А вот при чем. Хлопец Валека сейчас — как тот дубок. Он вроде как и не родился. А когда начальство его запишет в книгу, когда он будет числиться в табели и составят на него метрику, когда его внесут в списки и отправят списки в волость, — тогда только можно сказать, что он есть. Это вам начальство говорит!

Солтыс еще долго разглагольствовал, но его никто не слушал. Заговорили о крестьянах, которые на прошлой неделе уехали в Бразилию.

— Говорят, весною целыми деревнями тронутся.

— А вчера Ясек Адамов ушел.

— И в Воле тоже трое хозяев землю продали и туда сбираются.

— На гибель идут! Пропадут там все — и больше ничего.

— Неправда! Земли там — бери, сколько хочешь. И на обзаведение денег дают.

— А ксендз с амвона другое говорил.

— Ксендз говорит то, что ему нужно, а ты начальству обязан верить! — важно перебил солтыс. Он присел на сундук, расстегнул полушубок, потому что после супа ему стало жарко, и пошел плести всякие небылицы о Бразилии. Так расписывал, что у людей глаза разгорелись и слюнки текли.

— Иуда! Не зря он так сладко поет: хочет кого-то продать, — проворчала Винцеркова, но ее никто не слушал, и она, торопясь к сыну, потихоньку ушла.

Сумерки уже наступили, и на улице был густой мрак.

— Слава Иисусу, — сказал кто-то из темноты.

— Во веки веков. А, это ты, Настуся! — отозвалась Винцеркова. В тоне ее чувствовалось замешательство.

Они шли рядом и молчали обе, не зная, что сказать. Наконец Винцеркова спросила:

— Ну, что у тебя слыхать?

— А что ж? Ничего.

Снова пауза.

— А весна совсем близко. На лугах за монастырем уже видели аистов.

— Да, и я тоже видела. Просто диво, как рано они в нынешнем году…

Старуха не сердилась на Настку, хотя это из-за нее Ясек пырнул вилами управляющего. Злобы к ней она не чувствовала, но видеть Настку ей было тяжело. Настка это отлично понимала и не смела заговорить с нею. Она шла, опустив голову, и только часто придвигалась ближе к старухе и заглядывала ей в глаза. Она нарочно прибежала из усадьбы и поджидала Винцеркову у хаты Сулека: ее мучили дурные сны, и она хотела узнать что-нибудь о Ясеке. Но вот мать Ясека шла рядом, а она не решалась и рта раскрыть, что-то сдавило ей горло.

— Воротились господа? — спросила старуха.

— Воротились вчера. Да ненадолго. За границу собираются.

— Только жратва да забавы у них на уме!

— Что ж, разве у них на это денег нехватает?

— Правда, правда.

Настка собралась с духом и тихо, со слезами в голосе спросила:

— Вестей никаких не имеете?

— Нет. А что? — сказала старуха резко, охваченная внезапной тревогой.

— Три ночи он мне все снится. Только глаза закрою — вижу его.