По-прежнему молодой и свежий Яан Имелик приостанавливается то тут, то там, жаль только, нет у него с собою каннеля, не то отхватил бы какую-нибудь веселую пьеску, порадовал бы сердце. Увидев подъезжающего не спеша Йоозепа Тоотса, старого друга, он готов чуть ли не задушить того в своих объятиях.

— Ох ты, дорогой Йоозеп, неужто жив?

— Живой, как видишь, — смеется юлесооский хозяин, — только живу неважно.

— Чего же тебе не хватает, старый герой?

— Не болтай вздора — герой! Скажи это слово Кийру, ему, может быть, оно больше по душе придется, а мне все одно. Я с удовольствием стал бы ничем … будь это возможно.

— Что же такое с тобой стряслось? — спрашивает Имелик, глядя на друга простодушными синими глазами, которые у него, так сказать, всегда при себе.

— Ты же ведь не какой-нибудь… какой-нибудь… Не знаю, как и выразиться.

Имелик трясет руки школьного друга, весь — готовность помочь.

Однако больше им ничего не удается сказать друг другу, возле них внезапно, словно челнок в ткацком стане, возникает их школьный приятель, рыжеголовый Кийр.

— Ну так здравствуйте! — произносит он кисло-сладким голосом.

— Здрасьте, здрасьте! — отвечает Яан Имелик, доброжелательства которого хватает на всех. — Ты тоже пришел на заседание?

— Не-ет, — портной трясет головой, — я же в волостном правлении не состою. Пришел просто так … посмотреть. А впрочем, чего попусту скрытничать, все и без того уже более или менее всем известно, так вот, пришел из-за того самого земельного надела, который по всей правде и справедливости должен бы получить мой брат, погибший на Освободительной войне.

— Скажи теперь, Яан, — Тоотс усмехается, — это свое недавнее слово, ну, ты знаешь.

— Да Бог с ним! — Имелик подталкивает своего школьного друга. И, обращаясь к Кийру, продолжает: — А разве твой погибший брат уже не получил свой надел?

— Так-то оно так, но и его наследникам тоже должно бы что-нибудь достаться. Неужели ты, Имелик, считаешь, что это много, если родители моего братишки за жизнь своего сына обретут маленький поселенческий хутор?

— Я сейчас так вдруг не могу сказать, много это или мало, однако мне все же известно, что у родителей твоего брата есть еще два рослых сына, которые прекрасным образом могут их прокормить. Да и что станут делать старики с поселенческим наделом? Какие из них работники на лугу или на пашне?

— Ах, черт! — Йорх Аадниель хватается за живот и сгибается крючком.

— Что с тобой? — сочувственно спрашивает Имелик.

— Страшная резь, — жалуется Кийр, вращая глазами. — Ох ты, черт побери! Погодите тут немного, я кое-куда сбегаю, и чем это они меня там, в заведении для хуторян, напичкали?!

И Кийр исчезает из глаз с проворством веретена, однако совершенно непонятным образом он спешит отнюдь не туда, куда следует, а прямиком влетает в судебный зал к помощнику секретаря, словно бы ищет у последнего совета и помощи по случаю рези в желудке. Вначале кажется, будто Аадниель и сам ошарашен своим поведением, вся его фигура выражает растерянность. Зачем он, черт побери, вторгся именно сюда? Какая-то побудительная причина все же должна была быть — без этого ничего не движется в этом мире. Штанины хорошо сшитых брюк Кийра дрожмя дрожат, как на ветру, как бывало в школьные годы, кота он предотвращал и разоблачал всевозможные штуки и трюки своих «добронравных» соучеников.

— Господин Сярби, — останавливается он перед столиком помощника секретаря, — дайте мне бумагу.

— Бумагу? — Молодой человек оглядывает пришельца. Какую бумагу? Со штемпелем или без?

— Ох, — охает Йорх, — мне совершенно все равно, хоть так, хоть эдак. Главное, дайте поскорее. У меня …

— Что у вас? Какое-нибудь торговое дело?

— Да, — поджимает Кийр ляжки, — чисто господнее дело. Но вроде бы уже поздно. Тысяча чертей, дьявол побери эту столетнюю колбасу цвета радуги!

— Какой-нибудь, незаполненный листок я для вас найду, — Сярби роется в груде всяких бумаг. — Минуточку … Это требует некоторого времени. Но… может быть, присядете?

— Нет, — Кийр оглядывается на дверь, — недосуг мне присаживаться.

Он получает два листка чистой бумаги и бочком-бочком удаляется; к чести его, и истины ради, надо заметить, что он не забывает поблагодарить.

В дверях Кийр сталкивается со служителем Тюма, последний еще носит на усах кусочки яичницы и почему-то несколько не в духе.

— Дьявольщина! — бранится он, не ответив на приветствие портного. — Только что начисто подмел все полы, а теперь отсюда несет такой вонью, словно кто себе в штаны наклал.

— Ну-у, — бормочет Йорх, — ветром вонь развеет.

И после этого Аадниель направляется, наконец, в то место, куда должен был пойти в первую очередь; следом за ним, словно трос, тянется мощный аромат. Портной спускает в очко свои подштанники и смотрит им вслед с таким видом, будто хочет сказать: «Мир праху твоему!»