Все входят во двор, отделенный от проселка аккуратным забором из штакетника. Справа стоит весьма привлекательный жилой дом с маленькой верандой, слева — две хозяйственные постройки и — ни одного временного или же наскоро сбитого строения, какие наблюдались в том поселении, что на краю леса. Здешние же со спокойным сердцем можно оставить даже и в наследство последующему поколению.

— Погодите, погодите, — произносит хозяин, — я отведу лошадь к амбару, пусть батрак перекидает в него мешки. Гак. А теперь идемте в дом.

Но прежде, чем они успевают дойти до низкого крыльца, открывается входная дверь, и первый, кто выскакивает им навстречу — опять рычащий пес.

— Молчать, Понсо! — прикрикивает на него поселенец — Пошел отсюда!

Следом за собакой из дома выходит мужчина с зажженным фонарем и освещает переднюю.

— Добрый вечер! — произносит он дружелюбно.

Да, добрый вечер, но пусть Март будет теперь так любезен, перетащит мешки с мукой в амбар и распряжет лошадь. Сам же хозяин до того устал и голоден, что сегодня не в состоянии больше ничего делать.

— Хорошо, все будет в порядке, — отвечает батрак. — Входите в дом, я посвечу.

— Ладно. Так тому и быть. Когда управишься, я налью тебе стопку.

Едва мужчины входят в дом, как из второй комнаты появляется моложавая румяная женщина, стриженая под мальчика, одета она по-домашнему, выражение лица не очень-то дружелюбное.

Киппель громко щелкает каблуками своих великолепных бахил (сапоги с добротной обсоюзкой) и почтительно здоровается. Кийр что-то бормочет… так что не понять «здрасьте» это или нечто другое в подобном роде.

— Ну, мамочка, — произносит поселенец излишне громко, — вот я и дома! Подойди поближе, я тебя познакомлю с этими господами. Один, тот, что постарше — торговец из Тарту, второй собирается купить наш хутор.

Полнотелая «мамочка» подходит ближе и без особою желания здоровается с гостями за руку.

— Да, да, — уточняет хозяин, вешая пальто на вешалку,

— господин Киппель и господин Кийр.

— Столько времени пропадал на мельнице! — Хозяйка скрещивает на груди руки. — Целый божий денек!

— Да, дорогая Лийзи, но ведь я к мельнице не первым поспел. Ты же знаешь: кто раньше приедет, тот раньше и смелет. Да и воды в зимнее время маловато — всего две пары жерновов кое-как ворочаются.

— Ну оправдание-то у тебя всегда найдется! А как ты объяснишь, что опять нализался?

— Как это нализался? Прошу, не заводи снова этот свой пилеж. Ежели я и хлебнул пару глоточков — что с того? Выйди, взгляни, какая погода. Ветер страшенный, только что шапку с головы не срывает. — И обернувшись к гостям, поселенец говорит: — Снимайте же, снимайте пальто и повесьте вот сюда, тогда быстрее согреетесь. — Затем вновь обращается к жене: — А ты, Лийзи, принеси нам поживее поесть! Я голоден, как волк, да и с гостями дело обстоит не лучше.

— Придется подождать, пока согрею суп, — недовольно отвечает молодая женщина, направляясь к плите.

— Черт возьми, вечно только жди да жди! Мало я еще ждал на мельнице? А теперь и дома то же самое.

— Тьфу, не могла же я, в самом деле, явиться следом за тобой на мельницу с миской супа в руках!

— Тогда подай нам пока что на стол хотя бы ломоть хлеба. И не ворчи! Я не с увеселительной прогулки вернулся, а с мельницы.

— Разве мельница существует для того, чтобы там напиваться?

— Оставь, — говорит поселенец со злостью. — Постыдись хотя бы посторонних людей!

— Ты сам должен бы постыдиться, ты, пьянчуга! Как куда отправится, так и насосется.

— Ну, черт побери!

— Остыньте, остыньте, господин Паавель! — уговаривает тихо и просительно Киппель хозяина, положив руку на ею плечо. — Не заводитесь! Давайте-ка лучше закурим по сигаре — это успокаивает.

— И чего она грызет голодного и усталого человека. Сама бы и ездила на мельницу.

— Да смогла бы и сама ездить, — слышится от плиты. — Нечего так уж кичиться своими поездками!

— Помолчи!

Ожесточенный грохот печных конфорок. Затем гремит какой-то чугун, потом шмякается на стол краюха хлеба.

— Ну, хлеб благополучно прибыл на место, — Паавель хмурит брови, — но где же нож?

— А ты что, сам не знаешь, где лежат ножи?

— Гхм!

— Ох-хо, — думает Кийр, чье сердце радуется такой супружеской перебранке, — нет, моя-то Юули не смеет так со мною собачиться. Она, правда, долговязая, как флагшток, но чтобы возражать — этого нет. Какой прок и привлекательной внешности, если под нею — злая душа?!