Парторг замолчал, дожидаясь ответа. Забаров некоторое время думал. Потом тоже выпрямился, скупая улыбка прошла по его лицу и остановилась где-то в уголках больших обветренных губ.

– Кто это придумал?

– Мы узнали от одной девушки. Зовут ее Василикой. Невеста нашего друга Георге Бокулея. Прошлой ночью она вернулась с той стороны. Служила поваром у корпусного румынского генерала. Говорит, что в районе дотов ее чуть не задержал немецкий патруль...

– Ну, это еще надо проверить. Вы осторожнее с этой девицей.

– Разумеется. Но в ее рассказе много правдоподобного. Ведь это так похоже на гитлеровцев!.. Я думаю, товарищ лейтенант, с проверки ее показаний мы и начнем.

– Спасибо тебе, друг!
– Худые острые плечи Шахаeва хрустнули под свинцовой тяжестью забаровских ладоней.

– За что же мне?

– А вот за это самое!.. Ну, хватит. Давайте лучше помозгуем, как в доты пробраться.

– Мы уж тут думали немного об этом.
– Шахаев расстегнул свою полевую сумку, вынул лист бумаги, разрисованный красными и черными линиями, испещренный точками.

– Что это?

– Схема расположения дотов.

– Ну, ну, - поощрительно закивал Федор, наклоняясь над бумагой.

– Построены они у них в шахматном порядке, таким образом, чтобы каждый дот был защищен огнем соседних укрепленных точек, - знаешь, на манер линии Мажино, недаром румынам помогали строить эти укрепления французы! Ближе всех расположен к нам вот этот, - Шахаев показал на кружочек, отмеченный крестом.
– Теперь нужно только узнать, какие у дотов двери, как они открываются. Времени у нас для этого нет.

– Время будет. Я сейчас же пойду к начальнику разведки и с ним - к генералу. Дай мне эту бумажку.

Часа через два Забаров вернулся из штаба дивизии. Он сообщил Шахаеву, что их план одобрен, а на подготовку дано пять дней. На шестой -отправляться.

– Целых пять дней!
– гудел Федор, довольно потирая свои тяжелые, горячие руки.
– Да мы так подготовимся, что фашистов вместе с дотом принесем!..

Но веселость Забарова была минутной.

– Трудно будет, - выдохнул он шумно. И умолк.

Почти целую неделю, предшествовавшую поиску, забаровцы пробыли на переднем крае, ведя наблюдение с различных пунктов. Михаил Лачуга, Пинчук и Кузьмин носили им туда пищу в термосах, с трудом выпрошенных Петром Тарасовичем у скуповатого и до смешного бережливого Докторовича. Пинчук чуть ли не под присягой дал ему слово, что все термосы вернет в целости и сохранности. Докторович термосы отпустил, однако в качестве надзирателя послал к разведчикам свою верную суровую помощницу - толстущую Мотю. Она ежедневно и неутомимо конвоировала ребят до самого переднего края и обратно, с пристрастием исполняя предписания своего начальства. В последний день Пинчук попробовал уговорить Мотю остаться. Он взывал к ее совести, Матреной Ивановной величал - ничего не помогло.

– Проклятая девка!
– в сердцах проворчал старшина.
– Возьми такую в жинки - душу вымотает.

– А я за такого носатого еще и не пошла бы!
– ответила острая на язык Мотя.- Мне больше Лачуга нравится. Он щербатый, да это и лучше: кусаться не будет... Люб он мне...

– Нужна ты мне со своей любовью, - пробормотал смущенный Лачуга, пристраивая за спиной термос.
– Без тебя хватит...

– Так уж и хватит. Шурка-то, повариха, небось отставила тебя. Помалкивал бы лучше.

– Ну, молчу. Только отстань.

– А вот и не отстану. Может, приглянулся ты мне, чудак такой!
– Мотя зажмурила глаза, подбоченилась и выгнула опаленную солнцем бровь.

– Перестань крутиться-то, вертихвостка, язви тя в корень!
– неожиданно зашумел на нее Кузьмич.
– Ни стыда, ни совести!

Угомонить Мотю было не так-то просто.

– Что, аль завидки взяли, старый? Ишь усы-то накрутил!

– Тьфу ты, сатана!
– ездовой натужно покраснел, отвернулся, плюнул.
– Типун тебе на язык! Кобыла гладкая!..

Мотя подкралась к Кузьмичу сзади, обхватила его худую, тонкую шею пухлой, горячей рукой, заглянула через плечо в его лицо, потом с силой запрокинула голову старика и чмокнула его прямо в губы.

Старик с трудом вырвался и, забыв о своих годах, с молодецкой прытью утек. Вслед ему катился озорной девичий смех.

Позже Кузьмич говорил разведчикам, что такого позорища он еще никогда не испытывал и что при случае непременно высечет кнутом эту толстущую Мотю, а подвернется Докторович - и его, чтоб не присылал такую. Солдаты смеялись, с той поры частенько напоминали Кузьмичу о Моте, уверяя, что она влюблена в него, и спрашивали, как поживают его усы.