Шрифт:
– Понимаю,- после некоторого раздумья сказал Павлов.
– Если в доте в самую последнюю минуту окажется враг, то это - сотни наших жертв, и полки не прорвутся...
– Вы - командир дивизии, принимайте решение сами,- глухо проговорил до этого молчавший Демин.
Лицо генерала налилось кровью. Он подошел к стереотрубе, глянул в нее, потом оторвался и снова заговорил, обращаясь к офицерам, но только уже на другую тему:
– Как видите, опять на нашу долю пришлась самая неблагодарная задача...
– Делать вид, что мы-то и являемся гвоздем всего дела, главным направлением?
– начальник политотдела устало улыбнулся, вспомнив, что точно такую же задачу дивизия выполняла на Донце.- А мне думается, Иван Семенович, что это - самая благодарная задача: обманывать противника, путать все его карты.
– Так-то оно так. Но люди...- генерал поморщился, помрачнел.-Впереди сплошные доты, а у нас артиллерии... сами знаете. Половину орудий пришлось отдать левому соседу. Вся надежда на тяжелые пушки. А сегодня отправили все тому же левому соседу еще две минометные батареи.
– Очевидно, так нужно.
– Разумеется,- сказал генерал и сразу стал прежним -спокойно-сосредоточенным. Плечи его по обыкновению приподнялись, и весь он сделался каким-то упругим. Обернувшись к Павлову, сказал:
– Петр Петрович, центральный не трогать.
Павлов и Демин облегченно вздохнули, но через минуту беспокойство охватило их с новой силой: "А вдруг в доте будут немцы?"
Генерал позвонил командиру полка Тюлину:
– Направление держать на центральный дот.
Положил трубку, присел, откинул тяжелую голову назад, прижавшись затылком к холодной стенке блиндажа. Долго молча глядели друг другу в глаза - начподив и генерал. Им, должно быть, было очень тяжело. Потом Сизов быстро встал на свои твердые, сильные ноги, как-то встряхнулся, громко и торжественно сказал:
– Петр Петрович, начинайте!
4
Из кармана полинялых, истертых до блеска, словом - видавших виды брюк Владимира Фетисова выглядывала аккуратно свернутая кумачовая головка маленького флажка,- такие флажки покупают наши люди своим детям в дни революционных праздников.
Рядовой Федченко давно уж присматривался к этому флажку, но все не решался спросить старшину, зачем он ему понадобился. Наконец не выдержал и легонько ткнул по карману Фетисова.
– Это... для чего, товарищ старшина?
– А что, помешал он тебе?
– Нет, просто так. Интерес разобрал. Зачем, мол, этот флажок старшине понадобился. Первое мая прошло, а до Октябрьской далековато...
– У нас и ныне праздник. Разве не знаешь, какой день? Вот сейчас...
Близкий и оглушительно резкий выстрел орудия Печкина оборвал речь Владимира.
– Началось!..- с ликующей дрожью в голосе прошептал Фетисов, чувствуя, как колючий, лихорадящий ток побежал по его жилам.
Разом с орудиями Гунько заговорили другие батареи, подали свой голос тяжелые пушки. Но артподготовка была необычно короткой и совсем, пожалуй, нестрашной для неприятеля,- она во всем не походила на те, которые предшествуют крупным наступательным операциям.
Едва открыли огонь батареи, в воздух врезались и певуче огласили окрестность красные ракеты. Тут же мимо Фетисова и Федченко, справа и слева, а то и перепрыгивая через них, на гору, к хмуро насупившимся и молчавшим дотам, побежали пехотинцы из роты Фетисова, наступавшей на самом левом фланге полка. Старшину так и подмывало вскочить на ноги и присоединиться к атакующим. Но, вспомнив, что он находится здесь с другой задачей, еще плотнее прильнул к бронебойке. Бегущие пехотинцы сквозь оптику прицела казались ему сказочными великанами. От вражеских укреплений их отделяло совсем малое расстояние. Вот бы еще одна, две перебежки - и...
Прямо в прицелившийся глаз Владимира из одного дота ударили частые, яркие вспышки первой короткой пулеметной очереди. В черном зеве амбразуры змеиным жалом замигало что-то красное и зловещее. Поднявшиеся было для очередной и, может быть, последней перебежки советские стрелки дрогнули, словно в недоумении потоптались немного на месте, потом опять побежали вперед, но уже не так дружно, как вначале. Сперва ткнулся в землю, не достигнув цели, один, за ним - другой, третий. И вот уже все пространство, отделявшее Фетисова от противника, вдруг стало до жути пустынным. Над ним медленно рассеивалась дымовая завеса, поставленная нашими артиллеристами и саперами.
Орудия Гунько первыми открыли огонь по этому доту. Фетисов хорошо видел, как от его покатых боков серо-голубыми, ослепляющими брызгами разлетались бетонные осколки. Но это не приносило доту особого вреда,-пулемет по-прежнему хлестал по залегшим цепям советских пехотинцев. Артиллеристы пытались и никак не могли угодить в амбразуру, жарко плюющуюся смертельными плевками пулеметных очередей.
Фетисов весь горел, готовясь произвести выстрел из своего ружья. Первый раз он не смог преодолеть волнения и промахнулся. Второй выстрел -неприятельский пулемет, моргнув, смолк. Hо пехотинцы не поднимались: нелегко солдатам расстаться со спасительной в этих случаях землицей. Им еще не верилось, что пулемет немцев замолчал навсегда. Фетисов, обливаясь потом, дрожа от внутреннего возбуждения, в бессилии кусал губы, кричал что-то залегшим солдатам, но в общей сумятице боя его никто не слышал.